Министерство культуры Российской Федерации
Российский институт культурологии

Леонид КИТАЕВ-СМЫК

СТРЕСС

ВОЙНЫ

Фронтовые записки врача-психолога

Москва, 2001 год


УДК 15: 1МИЗ
ББК 88:66,5
К 45

Китаев-Смык Л.А.

Стресс войны: Фронтовые наблюдения врача-психолога /М-во культурыРФ. Рос. ин-т культурологии. - М., 2001. - 80 с.

ISBN 5-93719-018-1

Эта книга не просто о войне. Ее автор Л.А.Китаев-Смык изучал не только психологию войны, но и психологию нашей не всегда мирной жизни, проявленную войной. Жизненные проблемы легче рассмотреть и понять, сравнивая их с военными опасностями.

Книга эта во многом уникальна, в ней многое описано впервые. Ее автору впервые удалось проводить психологические исследования по обе стороны линии фронта. Впервые эти исследования делались там, где зарождается военный стресс -в окопах под пулями, на блокпостах, под прицелом вражеских снайперов, на «броне» танков, ехавших по минированным дорогам, в отрядах чеченских боевиков под российскими бомбами И, главное, впервые известный психолог-ученый, академик Всемирной экологической академии, автор более 250-ти научных публикаций о проблемах стресса, применил свои знания, чтобы разобраться в наиболее актуальных психологических проблемах современной войны.

Разносторонние подходы к пониманию стресса войны, изложенные в этой книге, высоко оценены специалистами - две главы из нее, по рекомендации Героя России генерала Шаманова, опубликованы газетой «Ульяновская правда», многие фрагменты книги были прочитаны по радио «Свобода».

Книгу могут с интересом читать взрослые и школьники старшего возраста.

ISBN 5-93719-018-1

© Российский институт культурологии, 2001; © Л. Китаев-Смык, 2001; © Фото Л.Китаева-Смыка, 2001.

Посвящаю эту книгу А. Б., без которого ее не было бы, да и меня бы не стало.

Автор


Предисловие

«Чеченская война» примелькалась на экранах телевизоров, на страницах газет. Зачем еще писать о ней?

Эта книга не просто о войне. В нашей обычной «мирной» жизни есть ежедневные опасности и победы, двойная мораль, подлость, мужская сила и бессилие, изменение женской психологии и многое другое. Все это есть и на войне, но в усиленном, увеличенном виде. Жизненные проблемы на военных примерах легче рассмотреть и понять. Автор этой книги, совершенно гражданский человек, на «чеченской войне» изучал не только психологию войны Но и психологию жизни, проявленную войной.

Книга уникальная -в ней многое описано впервые.

Ее автору впервые в отечественной и зарубежной психологии удалось самому провести исследования по обе стороны «линии фронта» и у чеченских боевиков, и у российских солдат.

Наверное, впервые эти исследования проводились там, где «зарождается» военный посттравматический стресс, «чеченский синдром»: в окопах под пулями, на блокпостах под прицелом вражеских снайперов, на броне танков и БТРов, ехавших по минированным дорогам, а кроме того и в отрядах чеченских боевиков под российскими бомбами.

Впервые в этой книге достаточно ясно описаны психологические изменения у воюющих чеченских детей.

И главное, впервые известный психолог-ученый академик Всемирной экологической академии с сорокалетним опытом изучения стресса применил свои знания, чтобы разобраться в нынешних, наиболее актуальных, особенностях военного стресса. Вы прочтете в этой книге о нескольких малых и больших психологических, психо-социальных и этнографических «открытиях», сделанных ее автором в Чечне.

Эта книга не дневник, хотя в ней есть дневниковые записи. В книге интересно и понятно описаны результаты новейших исследований психики разных людей, оказавшихся на войне.

Читается книга легко и с пользой для всякого человека

Доктор психологических наук, профессор, полковник в запасе, В. Д. Магазаник

От автора

Если Ваша жизнь благополучна и успешна - эта книга полезна для Вас. Она убережет от беспечности и зазнайства, которые могут стать причинами неудач. В ней Вы прочтете о, мягко говоря, сложности жизни людей на войне. Похожие «сложности» могут встретиться ив мирной жизни.

Если у Васжизненный кризис с тревожностью или озлобленностью, или апатией (а может быть, они чередуются?), если у Вас неполадки в семье, если Вы не очень ладите со своими детьми - эта книга заинтересует Вас. Потому, что в ней «стресс обычной жизни» виден как бы через микроскоп, сквозь описание «стресса войны».

Надеюсь, эта книга поможет хоть немного мужчинам легче понимать женщин, а женщинам - мужчин, когда они в трудных ситуациях. В книге есть описание внутрисемейных проблем, называемых сейчас модными словами- тендерный кризис. Еще Вы прочтете о доброй и зловредной пассионарности (страстности) характера, таящейся в некоторых из нас и просыпающейся на войне.

Эта книга для тех, кто любит войну, и тех, кто, напротив, ненавидит ее, б оится. Н а этих страницах я старался правдиво описать многое из того, что увидел на «чеченской войне».

Научные обобщения есть в этой книге. Они сделаны мной на основе личного опыта, накопленного в боевых условиях, и во многих других экстремальных жизненных ситуациях, где приходилось быть и врачом, и пс ихологом-исс ледовате лем.

Часто спрашивают- зачем я изучаю «стресс войны». Один мой друг Володя П., дослужившийся благодаря уму и талантам до чина генерала медицинской службы, говорил мне: «Леня! Брось заниматься этим грязным делом - „чеченской войной"!» Почему же я ей все-таки «занимаюсь»? По двум причинам.

Первая. Я много лет изучал психологию стресса, «стресс жизни» и понял, что мои знания неполны и рекомендации неполноценны, если я


не изучил стресс на войне, можно сказать, «стресс смерти». По этой причине в начале 1995 года я оказался в Чечне.

Вторая. Чтобы «всесторонне» рассмотреть и понять «боевой стресс», я изучал его по обе стороны «линии фронта»- и у российских солдат, и у чеченских боевиков. Так как у меня не было никаких пропусков, разрешений, командировок, то я смог на войне быть только там, где стреляют, где падают бомбы - в окопах, боевых засадах, на блокпостах. Потому что ни солдаты, ни боевики не спрашивают документов у человека, который вместе с ними может в любую минуту пролить кровь. Одинаковая вероятность смерти уравнивает людей. Так, изучая стресс войны, я с сожалением вижу, что мои «занятия» на войне все еще нужны

Замечу, когда еще в первый раз ехал в Чечню, то дал себе слово -никого не убивать и не предавать на войне. Бог миловал- слова не нарушил.

По результатам войны 1994-1996 годов мною написана книга «Психология чеченской войны». Ее удалось опубликовать в журналах. Теперь по результатам исследований на второй «чеченской войне» мною написана эта работа

Конечно, я писал ее прежде всего для тех, кто едет на войну, кто вернулся оттуда и тех, кто ждет возвращения своих дорогих людей, воевавших в «горячихточках» России и не только России.

На этих страницах не все, что удавалось увидеть и изучать в боевых условиях, а лишь то, что, как мне думается, поможет человеку (солдату) не быть убитым сейчас, в конце «второй чеченской».

В первой главе книги описано то, что произвело на меня самое большое впечатление -боевой стресс, возникающий во время действительно кровопролитных боев. Необычные проявления, которые увидел автор в самом начале первой «чеченской войны». Предложено его научное объяснение с позиции зооантропологии. Рассказано, какими видели солдаты сами у себя разные формы стресса во время боев. И почему давали сослуживцам клички: «старики», «дурашливые», «остервенелые», «сломавшиеся».

Во второй главе рассмотрены наиболее опасная сейчас ситуация в Чечне - минный террор на ее дорогах. Эта глава посвящена изменениям эмоций и поведения людей на войне при опасностях минного террора, ставшего «модным» в последнее время. Рассказано, как относятся к подрывам автомашин и бронетехники российские военные и боевики.

В третьей - затронуты моральные проблемы войны, не простые и не всегда разрешимые: описано своеобразие стресса у людей, постоянно находящихся под прицелом враждебного снайпера. Такое бывает и в

мирной жизни. На примере психологической (заочной) экспертизы обстоятельств убийства Э. Кунгаевой полковником Будановым показана непростая проблема — есть ли две «правды» у находящихся по разные стороны линии фронта.

В четвертой и пятой главах изложены беды и радости жизни возвращающихся из Чечни воинов и у остающихся там чеченцев.

Какими возвращаются солдаты и офицеры с войны? Возмужавшими, узнавшими цену жизни и смерти, радость мужского фронтового единства с боевой дружбой на годы? Или с «чеченским синдромом» в душе? Ответы на эти вопросы в четвертой главе.

А с чем остаются чеченцы в своей раззореной войной стране? Об этом пятая глава.

Если Вас волнует чеченская или любая другая война, подаваемая телевидением и прессой, -прочтите и эту книгу. Если Вам надоело то, как средства массовой информации показывают войну, то в этой книге Вы найдете то, чего раньше не знали. И, если сможете- напишите о своих впечатлениях автору. Буду Вам признателен, потому что мне известно далеко не все о «чеченской войне» и не все в ней понятно.

Леонид Александрович КИТАЕВ-СМЫК


Глава I ПСИХОЛОГИЯ БОЕВОГО СТРЕССА

Есть упоение в бою...

А. С. Пушкин

Исследования боевого стресса (в реальных боях) почти не проводились. Психологов было мало. Не хватало им идти в бой в цепи с солдатами и сидеть под выстрелами на передовой.

Военные психологи работали (и работают) в частях, вышедших из боя, в штабах и тыловых подразделениях, в госпиталях, с воинами, уволенными в запас, и с документами, в которых отражено психологическое состояние воинов.

Нам приходилось изучать на первой и второй «чеченских войнах» боевой стресс. Это очень сложное изменение человеческих эмоций, самочувствия, деятельности, устремлений, образа мыслей, человеческих взаимоотношений. Здесь мы опишем лишь то, какими разными могут стать в боях воины (типологию боевого стресса). Стресс в бою бывает у одних людей благоприятным, у других — весьма нежелательным.

Боевое взросление

Один, скажем, положительный полюс боевого стресса — у обстрелянных солдат, освоивших науку воевать. Офицеры называют их «состарившимися». Солдаты зовут себя «старичками». Изменения их поведения и личности можно считать конструктивными, созидающими новые, полезные свойства психики.

Это хороший (конструктивный) боевой стресс.

«Старички» психологически ориентированы на жизнь. Они более опрятны, следят за оружием, охотно овладевают новыми его видами. В бою — устремлены на победу, чтобы выжить. К пленным и местным жителям-чеченцам - лояльны. Их страх, как правило, адекватен опасности. Смерть страшна, но она не ввергает в уныние. Убивать стало привычным.

Недавнее довоенное прошлое для «старичков» остается близким, хотя они себя чувствуют очень изменившимися.

Заметно, что «старички» более дисциплинированны, но своей, личной дисциплиной, с которой офицер должен считаться. Они более надежны в боях, командуют и подчас помыкают солдатами других психологических типов (это - фронтовая «дедовщина»).

Поначалу я был удивлен, когда еще в апреле 1995 года во время кровопролитных боев у чеченского городка Шали девятнадцатилетний солдат, один из тех, кого называли «старичками», говорил мне:

- Вернусь домой - учиться пойду.

- В военное училище?

- Нет, буду строителем.

Каждый день в их роте были и раненые, и убитые, а он — в мыслях о будущем. Надо сказать, это хороший способ психологического самоукрепления в обстановке, создающей боевой стресс.

Другой парнишка с детским лицом в сетке морщинок пожилого человека добавил:

- А я сразу женюсь. Чтобы дети были.

- Девушка есть?

- Нет. Дураком был. Несерьезно к девчонкам относился. Но теперь — выберу хорошую и женюсь.

Таких «старичков», отлично воюющих, умеющих выжить в боях, не мало было и есть на первой, и на второй «чеченских войнах». Обилие убийств, свидетелями которых они становились (а то и «виновниками»), формирует в подсознании такого типа людей (с конструктивными проявлениями стресса) не вполне осознаваемый ими протест против Смерти и, более того, стремление восстанавливать Жизнь зачатием и рождением собственных детей. Этот феномен свойственен не только людям, но и животным: после гибели многих сородичей значительно увеличивается рождаемость.

То, что солдатам на войне видится, как они когда-нибудь, став строителями, будут воздвигать красивые дома, наверно тоже не случайно.

Такие мысли могут быть сложно преобразованным в подсознании протестом против вида сотен разрушенных сельских домов Чечни, десятка городских кварталов города Грозного, стоящих руинами. (Обширные разрушения были в ходе первой «чеченской войны» из-за так называемых «точечных ударов», оказывавшимися артиллерийскими и авиабомбовыми ударами «по квадратам» - по карте. На второй войне разрушений - меньше.)

Психологами и социологами прослеживалось после войны то, что успешно воевавшие солдаты, вернувшись домой, склонны и способ-


ны к продуктивной, успешной деятельности: к работе, учебе, созданию семей.

Однако, те, что ушли воевать мальчишками без житейского опыта, возвращаясь к мирной обыденности, очень часто не умеют реализовать свой конструктивный психологический потенциал. Они хотят быть полезными и себе, и другим, но не умеют быть «мирными взрослыми». Война пробудила в них энергию, но не научила борьбе с житейскими трудностями, преодолению нудных и скучных житейских преград.

Если не помочь им в мирном жизненном обустройстве, то очень вероятно возникновение тяжкого психического состояния - «вторичного военного стресса». Он - из-за непонимания устремлений и мечтаний ветеранов войны их невоевавшими друзьями, родными и, что страшнее всего, из-за равнодушия чиновников, заведующих трудоустройством, жильем, лечением ран, учебой вчерашних солдат, молодых ветеранов войны.

Вторичный военный (послевоенный) стресс — опасен. Боевой энтузиазм солдат-мальчишек может инвергироваться (перевертываться), превращаясь в отчаяние и способность к протестному суициду (самоубийству) как мести обидчикам.

Нарушения психики

Плохой (деструктивный) боевой стресс. На другом полюсе военных изменений психики те, кто в ходе жестоких боев сделался менее приспособленным к боевой обстановке, чем был, прибыв на фронт. У них произошли деструктивные, разрушительные психологические изменения. Такое бывает нечасто. Вот несколько типов таких солдат.

«Сломавшиеся». Главная их особенность - страх. Он перестал быть боязнью, испугом, ужасом. Он стал мучением, тоской, стыдом из-за страха, болью души и болезненной тяжестью в теле. Страх гнетет. Он и днем, и во сне в сновидениях ужаса своей смерти, своих преступлений. Сны с кошмарами. Они будят ночью и не уходят из памяти днем, путаясь с военной реальностью.

«Сломавшимся» прошлая, мирная жизнь кажется такой далекой, будто ее не было. Потому, что она не сравнима с ужасом боев, а если, вспоминая прошлое, сравнивать с настоящим, то ужас станет кромешным.

Мыслей о будущем у них нет, они его боятся, так как впереди только Смерть. Стараясь не думать о ней, эти люди лишают себя представлений о будущем.

У такого солдата лицо «убитого горем» из-за снижения тонуса лицевых мышц. Из-за ослабления тонуса мышц тела возникает внешнее проявление «опечаленности»: поникшие плечи, ссутулившаяся спина, нетвердый шаг.

У «сломавшихся» бывают приступы жестокости — как правило, к слабейшим, к местным жителям, пленным чеченцам. Психика таких солдат как бы требует самоутверждения. «Сломавшиеся» ищут самоудовлетворения, самореализации и не находят их.

Для них характерно «бегство в пустой окоп». Это симптом психической депрессии, возникшей как парадоксальный ответ требованиям войны, как пассивная защита от ее ужасов. Сломавшегося солдата мучительно раздражает все: сослуживцы, приказы начальства, особенно — жестокие бои, вид трупов, крики раненых. Солдат во время затишья между боями старается уединиться в пустом окопе или еще где-либо. Но уединение также мучительно для него. Потому что наваливается тоскливый стыд и страх. «Сломавшийся» спешит обратно к боевым сослуживцам. Но с ними ему вновь невмоготу. «Сломавшийся» раздражителен и плаксив, неуклюж и начинает казаться бестолковым. Такие солдаты - легкая добыча Смерти в бою. Их легко «украсть» вражеской разведке.

При слабой выраженности изменений состояния, характерных для «сломавшихся», солдат называли «надломившимися». Если у «сломавшихся» выраженные проявления психологической депрессии, то у «надломившихся» она проявляется не ярко и не постоянно (субдепрессия).

Перед возвращением домой к мирной жизни «сломавшиеся» должны пройти психологическую реабилитацию. Но даже после реабилитации (и особенно, если ее не было) «сломавшиеся в боях» приносят домой в своих душах (в своей психике) боль войны, память об ужасах боев. Их состояние психологи (и психиатры) в городских поликлиниках диагностируют (называют): невроз, невротическое состояние, реактивная депрессия. Эти болезненные послевоенные состояния излечиваются намного труднее, чем с такими же названиями болезни «мирного» происхождения.

Главное - «сломавшиеся» ветераны нуждаются при лечении в большем терпении со стороны психологов и врачей, в большей доброте и даже в любви. И еще в прощении их несносности, раздражительности, душевной слабости.

Стараясь уйти от душевных мучений, «сломленные войной» ветераны подчас пытаются найти облегчение в алкоголе и наркотиках. Это всегда лишь усугубляет их болезненное состояние и затрудняет излечение. Иные из них склонны к самоубийству.


«Дурашливые» — еще один тип солдат с неблагополучными психологическими изменениями. Эти постоянно склонны шутить, как правило, невпопад. Дурацкие шутки их чаще беззлобны, нередко эротичны (матерны). Они шутят о своем, не вникая в смысл задаваемых вопросов, не отвечая подробно на них. Настойчивость моих расспросов в ходе психологического исследования вводит «дурашливых» в угрюмость. Прикрываясь ерничаньем, они уходят от напрягающих тем об их прошлом и будущем. Неуместная шутливость таких людей не веселит и не ободряет, а раздражает окружающих. Потом на «дурашливых» перестают обращать внимание.

Психологи называют этот вид стрессового поведения реактивной инфантилизацией (временным одитячиванием). Так невольно, не осознавая того, ведут себя люди (и животные), как бы демонстрируя побеждающему противнику, себя шаловливыми детьми, к которым нужно относиться снисходительно.

В боевой обстановке «дурашливые» дурачатся и под пулями, и на минных полях, не способные ни оценить опасность, ни укрыться от нее. Это у них не смелость, а болезненное состояние. Опытный командир откомандирует подчиненного, проявляющего неуместную дурашливость в тыловые подразделения, а лучше к психологам и медикам для лечения.

В безопасной обстановке, в госпитале «дурашливость» быстро исчезает, поведение становится нормальным. Однако, вернувшись с войны к мирной жизни, этот тип людей некоторое время проявляет психологическую слабость в житейских стрессовых ситуациях: иногда может вновь возникать чрезмерная шутливость, либо, напротив, угрюмость. Суицидальное поведение у людей этого типа маловероятно, но возможно. Это надо учитывать, оказывая им дружескую (и психологическую) помощь.

«Остервенелые». За время боев они стали отличаться застойной злобностью. Неадекватно агрессивны по отношению к другим солдатам, к старшим по званию, к местным безоружным жителям-чеченцам и пленным.

«Остервенелый» заметен среди других солдат. Взгляд злобный. Спрашиваешь такого солдата о чем-то нейтральном — у него на скулах желваки заиграли. Отвечает отрывисто, резко. О чем с ним ни заговоришь - все у него: «Суки!» и... (матерно). Рот с кривым оскалом. Наконец, обругав и меня, уходит. «Все время такой злой. Не знаем, как и говорить с ним, — замечает слышавший разговор прапорщик. — Здесь, на войне, таким он стал. Раньше был спокойным парнем».

Офицеры рассказывали, что в обстановке боя чрезмерная злобность лишала «остервеневших» возможности трезво осмыслить ситуацию, вовремя укрыться от огня противника.

Злоба, вытесняя страх, лишает «остервенелых» осторожности в боевой обстановке. Их, отчаянных, легко подстрелить, у них больше шансов напороться на вражескую пулю, на осколок снаряда, на мину.

Гнев мобилизует физические силы, концентрирует внимание на противнике, уменьшает чувствительность к боли. Это полезно в борьбе с врагами. Но зачем возникает остервенелая озлобленность ко всем - и к врагам, и друзьям?

Природой в ходе развития (эволюции) животного мира сформирован механизм «включения в боевой обстановке» озлобленности (без страха), толкающий людей (и животных) навстречу даже непобедимому врагу, это значит- на смерть. Так возникает «жертва-смертник». Погибая в борьбе с сильнейшим противником, «смертник» может нанести ему раны или хоть задержать ненадолго ценой своей жизни нападение врага на свою семью, на свой отряд (на свою стаю - у животных), тем самым дать время своим убежать, укрыться.

Но гибель «остервенелых» бойцов на современной войне с ее технологией убийств, наверно, всегда бесполезна.

Опытный командир, заметив неукротимую злобность у подчиненного, не должен использовать его в боевых операциях и, если может, откомандировать в тыловое подразделение.

За редким исключением (когда злоба — симптом психического заболевания) «остервеневшие» в боях- отходчивы. Вернувшись в мирную жизнь, они довольно скоро освобождаются от постоянной озлобленности. Но внезапный гнев и дома может взрываться у них в любой стрессовой, нервно-перенапрягающей обстановке. После таких вспышек неглупых людей мучает раскаяние. Оно может протаптывать дорожку к накоплению психической депрессии и через нее к суициду (самоубийству).

Для избавления от приступов «остервенения» ветеранам войны надо учиться и уметь вспоминать в критической обстановке: «Мои вспышки гнева всегда избыточны, почти всегда- неуместны. Лучше отойду от обидчика, раз не могу сдержать свой гнев». Владеть эмоциями помогают специальные психологические тренинги.

«Открытие на крови»

Возникает вопрос — часто ли боевая обстановка, вид смерти, страх смерти делают бойцов «сломавшимися», «дурашливыми», «остервенелыми». Нет - не часто. Даже после продолжительных, тяжелых боев у солдат, офицеров могут не возникнуть эти болезненно-стрессовые состояния.


Мне (автору) пришлось увидеть многих российских солдат в таких состояниях в самом начале первой «чеченской войны», в апреле-мае 1995 года. Почему их было много? Потому, что тогда в Чечню были введены плохо подготовленные и, главное, плохо то, что «сводные», то есть укомплектованные «с бору по сосенке», бригады, полки российской армии.

Вот что пишет о них (но уже в 2001 году) «окопный генерал» Геннадий Трошев:

«Во-первых, стало ясно, что войска просто не готовы действовать в подобных ситуациях, выполнять несвойственные им функции. Требовалась подготовка по специальной программе.

Во-вторых, сказывалось то, что все подразделения в составе сводных отрядов были сборными (на 80%), не прошли полный курс обучения и боевого слаживания. А что такое боевое слаживание? Это значит, что экипаж танка или БМП должен быть единой крепкой семьей, где все понимают друг друга с полуслова. Тот же механик-водитель, например, обязан мгновенно улавливать, куда вести боевую машину, где остановиться, где поддать газу, как помочь наводчику точно прицелиться и выстрелить. Что происходит с семьей, когда супруги, знакомые всего несколько дней, попадают в сложнейший житейский переплет?! Неизбежны, как минимум, ссоры и истерики, а то и полный разлад. У боевого экипажа финал страшнее - смерть»*.

Смерти было много. Боевые потери были очень большими: в некоторых ротах до 70—80% личного состава. Такое может быть при разгроме, при уничтожении окруженных войск, но не в стабильно воюющей, не в наступающей на слабейшего противника армии.

Отчего это случилось в Чечне? Сначала там в январе 1995 года огромные потери «живой силы» были из-за отсутствия боевой слаженности, из-за боевой и технической неподготовленности войск, из-за шапкозакидательского отношения высшего военного командования России к боевым действиям. И сейчас помнится: «...четырьмя батальонами десантников за 4 часа!» Так хотел победить чеченцев и стать маршалом министр обороны России П.С. Грачев. (Его роль в начале и в ходе «чеченской войны» не так проста!)

Тогда, в самом начале первой «чеченской войны», главной причиной массового возникновения деструктивно-стрессовых состояний у российских солдат стало обилие Смерти: изуродованные трупы очень многих еще недавно живых сослуживцев, крики и кровь раненых боевых друзей.

Потом в боях возникал «порочный круг» — страшная картина множества убитых и раненых способствовала нарушению психики. Бойцы становились «сломленными», «дурашливыми», «остервенелыми» - и оказывались легкой добычей смерти от вражеских пуль, умножая страшные картины, вводившие в эти состояния все новых и новых солдат-мальчишек, пока еще живых, но начавших скатываться на роли как бы жертв-смертников.

Такое, пожалуй, невозможно увидеть ни в Чечне после мая-июня 1995 года, ни в других современных военных конфликтах. Вряд ли столь вопиющие боевые потери и массовые нарушения психики еще живых солдат встречались в прошлых победных войнах. В первые месяцы боев в Чечне с чеченцами сражались взвода и роты с множеством «сломленных» (депрессивных), «дурашливых» (инфантилизировавшихся), «остервенелых» (впавших в брутальное состояние) солдат. Их массу цементировала боевая стойкость «старичков» (солдат, ставших опытными и обстрелянными) и истинный героизм офицеров.

Обнаруженная нами психологическая обстановка была научным «открытием на крови» погибших российских солдат.

Уже в мае-июне 1995 года недостаточно подготовленные части и подразделения российских войск были заменены в Чечне боеспособными. Началась «нормальная» война. Возникновения деструктивных форм боевого стресса стали нечастыми. Но и сейчас, и всегда необходимо своевременно замечать людей с проявлениями «сломленности», «дурашливости», «остервенелости», выводить их из боевой обстановки, психологически реабилитировать.

После возвращения домой надо им помогать сохранять нормальное психологическое состояние.

Боевой стресс 1-го, 2-го, 3-го рангов
(этот раздел только для специалистов по психологии боевого стресса)

В чем же «открытие», которое оказалось возможным сделать в первые месяцы «чеченской войны»? Предельно кратко опишем его.

Смелые и интересные психологические исследования проводились в январских боях 1995 года в Грозном*:

Трошев Г.Н. Моя война. Чеченский дневник окопного генерала. - М.: ВАГРИУС, 2001.-С. 15.

См. Лысиков П.Т. Психологическое обеспечение служебно-боевой деятельности... //Психологические обеспечение профессиональной деятельности сотрудников внутренних дел и внутренних войск МВД России. - М., 2000. - С. 65-75.


«На примере одного из эпизодов боевых действий в г. Грозном мотострелкового полка МО РФ еще в январе 1995 года можно проследить динамику психических состояний военнослужащих при служебно-боевой деятельности острой психотравматизации факторами интенсивного воздействия. Практически с началом огневого воздействия боевиков, отличавшегося значительной интенсивностью, эффективностью поражения и масштабностью применяемых боевых средств, значительная доля военнослужащих потеряла не только боеспособность, но и контроль своих собственных действий и поведения. Результатом этого стала частичная потеря управления подразделениями и значительные боевые потери личного состава. Офицеры вспоминали об ощущении полного апокалипсиса, справиться с которым им (по их мнению) помогла ответственность за жизни подчиненных. Попытки восстановить управление подразделением первоначально имели лишь частичный успех, так как четко прослеживались две основные категории военнослужащих, которые независимо от противоположного типа реагирования на ситуацию, не могли действовать адекватно. Первая (условно - «взорвавшиеся») - военнослужащие, чьи действия характеризовались гиперактивностью, беспорядочной стрельбой, метаниями и другими реакциями взрывного типа. Вторая (условно - «парализованные») - те, чье состояние можно охарактеризовать как струпор. Вместе с тем, в первые минуты боя наибольшее количество потерь было среди тех, кто, справившись с первыми реакциями, начал действовать адекватно требованиям боевой ситуации, то есть: «вести прицельный огонь на поражение после обнаружения огневых точек противника, оказывать помощь и эвакуировать раненых и тела убитых. Так как они стали представлять угрозу для боевиков, тем самым оказывались объектом их огневого воздействия. Не меньшее количество потерь было и среди «взорвавшихся», которые своей гиперактивностью легко себя обнаруживали и становились мишенями. Постепенно (приблизительно после часа боя) именно из категории «парализованных» начинали появляться бойцы, чьи реакции приобретали относительно адекватный характер. Они начинали вести прицельный огонь, выполнять команды, действовать осмысленно и достаточно адаптивно. Вместе с тем, из оставшихся в живых около одной трети личного состава не были способны вести боевые действия по причине явных психогенных расстройств. Проявления, полученных ими психических травм, были практически идентичны: подавленность, отрешенность от происходящего, глубокий аутизм, почти полное отсутствие вербального контакта с окружающими. Этих военнослужащих после занятия круговой обороны вынужденно содержали вместе с ранеными и телами убитых под присмотром раненого офицера. Постепен-

но, по истечении суток, определенная часть психотравмированных бойцов начинала приобретать адекватное реагирование и возвращалась в строй»*.

Объединив результаты этих наблюдений с нашими**, кратко опишем первоначальный боевой стресс. Мы называем его боевым стрессом 1-го ранга.

Известно, что при внезапной и большой опасности, люди ведут себя по-разному: одни активны, возбуждены, другие — напротив, пассивно замирают. Так по-разному «включаются», «срабатывают» врожденные программы поведения при стрессе (см. таблицу на стр. 18).

Одни «активно реагирующие» солдаты в первых для них боях могут, подвергая себя ненужной опасности, метаться, беспорядочно стрелять, бежать без команды «На врага!» или, напротив, панически спасаясь (действовать неконструктивно). Их называют «взорвавшимися».

Другие «активные» даже в первом для них бою, быстро справившись с первоначальной дезориентацией (потерей ориентировки) начинают смело действовать соответственно боевой обстановке и приказам командира, ведут прицельный огонь, помогают раненым. Их можно назвать «отважными».

У тех солдат, кто становятся «пассивными» в бою, так же наблюдается два типа поведения. У одних - в боевой обстановке - психологическая подавленность, отрешенность от происходящего, почти полная утрата способности говорить и понимать, что им говорят. Их условно называют «парализованными», у них — неконструктивное поведение. Во время боя их надо содержать вместе с ранеными. И быстрее выводить из боя.

Другие, первоначально «пассивные», осмотревшись как бы притерпевшись к боевой обстановке начинают прицельно стрелять, прислушиваясь к командам офицера. Но выполняют их не сразу - замедленно. Они - «осмотрительные» (с конструктивной пассивностью).

Еще на первой мировой войне Эрнст Кречмер заметил активное и пассивное поведение солдат, назвав их «двигательной бурей» и «мнимой смертью»***.

Все это эмоционально-поведенческие проявления боевого стресса 1-го ранга, когда в психике и во всем теле человека мобилизуются, как по пожарной тревоге (alarm), «поверхностные адаптационные резервы»,

* См. Лысиков П.Т. Психологическое обеспечение... - С. 69-70. ** Китаев-Смык Л.А. //Архетип. - 1995, № 2; 1996, №2. *** Кречмер Э. Об истерии. - М.; Л.: ГИЗ, 1928.


которые у каждого из нас «всегда наготове». Каждый при внезапном стрессе станет «активным» либо «пассивным».

Долго находясь в боях, большинство солдат, остающихся в строю (не раненых, не убитых) и вернувшихся в строй после заживления ран, становятся «отважными» либо «осмотрительными».

Но могут быть и такие, у кого пассивность поведения нарастает, превращаясь в болезненное состояние. Их называют «надломившимися». Одни — несколько напряжены, другие — расслаблены. У них боевой стресс 2-го ранга*.

При этом бывают нежелательные, можно сказать, болезненные нарушения общения и служебных взаимоотношений. Стресс 2-го ранга это еще и начало разных телесных «болезней стресса»: артериальной гипертонии, стенокардии, гастрита, язвенной болезни желудка и кишечника и др. При этом, конечно, заметно снижаются выносливость и боеспособность солдат и офицеров. Целесообразно их, если нет возможности госпитализировать, то хотя бы отправить в тыловые подразделения.

Военнослужащие с начинающимися болезнями из-за стресса 2-го ранга, как правило, попадают на излечение к медикам. Но для быстрейшего возвращения в строй их надо не только лечить, но и интенсивно психологически реабилитировать.

Крайне неблагоприятное психологическое действие на солдат больших боевых потерь в январе-апреле 1995 года в Чечне создавало у многих из них психологическое состояние, в котором они не только лишались боеспособности, но и вели себя так, что могли стать легкой добычей для вражеских пуль. «Сломавшиеся», «дурашливые», «остервенелые», - те, у кого возникал боевой стресс 3-го ранга.

Спросим не «От чего он возникает?», а — «Зачем он?». Какую психологическую, биологическую функцию он выполняет? Отвечая предельно кратко, можно сказать, что при третьем ранге стресса самоубийственно уничтожаются те, у кого невыносимый стресс**.

Когда становишься свидетелем боевого стресса 3-го ранга, тяжелейшего стресса (в мирной жизни его не встретишь), то возникает впечатление, что Природа «включает» психологические социальные и физиологические механизмы уничтожения (самоуничтожения!) тех, кого поражает и нестерпимо мучает стресс. Зачем?

* О рангах стресса читайте монографию: Китаев-Смык Л.А. Психология стресса. - М.:

Наука, 1983. ** См. подробнее Китаев-Смык Л.А. Открытие на крови //Архетип. 1996, № 2. - С. 5-8.

Схема. "Эмоциональный субсиндром стресса"

Может быть, так действует природный (зооантропологический) механизм селекции (очистки) с «выбраковкой» и самоуничтожением тех, кто не способен переносить и терпеть ужасы и тяготы войны? Быть может, это невольное самоубийство должно происходить с пользой для остающихся в живых, то есть тех, для кого стрессовая обстановка еще не столь мучительна и губительна?

Этология (наука о поведении животных) свидетельствует о том, что такое самоубийственное поведение бывает и в животном мире.

Разные формы стрессового поведения животных в экстремальных ситуациях сопоставлены нами с проявлениями боевого стресса 3-го ранга (с глубинной депрессией «сломавшихся», инфантилизацией «дурашливых», брутальной агрессивностью «остервеневших»).*

Наверное, отражение в фольклоре динамики стресса 3-го ранга можно встретить в анекдоте о Чапаеве:

Петька спрашивает: «Почему ты не женат, Василий Иванович?» Чапаев отвечает: «Был женат. Жена капусту резала - палец порезала. Очень мучилась - пришлось пристрелить».

При стрессе 3-го ранга природа выступает в роли «Чапаева». Персонаж этого анекдота ликвидирует стрессовую ситуацию, уничтожая тех, кто чувствует, переживает непереносимый стресс, когда и терпеть его уже невозможно, и удалить никак нельзя того, кто стресс создает и то, что его вызывает.

Надо сказать, что боевой стресс 3-го ранга бывает в виде патофизиологических (внутрителесных) проявлений. Во время Великой Отечественной войны описаны случаи, когда в тяжелейших условиях разгрома, отступления, плена у ранее совершенно здоровых солдат очень быстро возникала язва желудка размером с ладонь, гипертония более 280/150 мм ртутного столба. Эти люди умирали.

К счастью, такой стресс и на войне, и в мирной жизни бывает очень редко. И, наверное, всегда стресс 3-го ранга выходит из ведения психологов. Его лечат врачи, а диагностируют — патологоанатомы. Намного более эффективным было бы комплексное лечение фронтовых «болезней стресса 3-го ранга» с участием не только врачей, но и психологов, специалистов по боевому стрессу. Но много ли найдешь их в России.

Следует сказать, что стресс 3-го ранга с «самоуничтожительными» тенденциями проявляется и в общении людей. Особенно у тех, кто скло-

06 этом можно прочесть в журнальных публикациях книги Л.А.Китаева-Смыка «Психология чеченской войны»: Архетип. 1995, № 2; 1996 №№ 2-А\ 1997, № 1; Солдат удачи. 1995, № 12; 1996, № 2; Дружба народов. 1996, № 2; Московский комсомолец. 10 октября 1996 и др.

нен к девиантному («отклоняющемуся», а попросту, преступному) поведению, если их «допекут» обстоятельства жизни. Это убийства и самоубийства при так называемом «беспределе». И криминальные «мо-крушные разборки» со взаимным уничтожением (практически с самоуничтожением) конкурирующих криминальных группировок.

Не будем обсуждать здесь эти явления, хотя похожие мы видели на первой «чеченской войне» в социальной среде комбатантов.

В заключение этого раздела, можно сказать, что лишь немногим военным психологам довелось увидеть боевой стресс 3-го ранга. Дай Бог, им его не встречать. Но знать о нем - надо.


Глава II МИННЫЙ ТЕРРОР НА ДОРОГАХ

После гибели тысяч людей в США 11 сентября 2001 года стало очевидным, что отвратительным наследием, которое

XX-й век передал XXI-му, оказался террористический интернационал. В России он использует землю чеченцев как полигон для испытания боевых методов экстремального мусульманства.

К юнцу 2000-го года война в Чечне приобрела особую форму, вступила в новую фазу. Там возникла «минная война».

Что на войне главное? Не победа И не поражение. На войне главное- смерть!

Вспомним военные лозунги:

- По беда или смерть!

-Лучше смерть стоя, чем жизнь на коленях!

Смерть - главная героиня войны Главное пугало войны А для иных смерть - приводной ремень героизма. Героизма как лучшей, приятнейшей для всех человеческой самореализации.

Формой смерти определяется та или иная форма-фаза войны. Психо-логических особенностей у минной войны- две. Первая в том, что смерть спрятана и неподвижна. Она как бы живой погребена в землю. Смерть там спит.

Вторая психологическая особенность в том, что «минную смерть» может и должен разбудить сам обреченный на гибель. Ондолжен наступить, наехать на фугас, на мину, оказаться рядом с нею. И тогда она взорвется, или ее взорвут часовым ли механизмом, или радиоволной. Смерть проснется. Обреченный сделает ее своею. Подвижностью, бое-

вой неугомонностью гибнущий приближает и обретает свою смерть на минной войне.

Под сидящего, стоящего мину не подложишь. Для неподвижного солдата на войне подвижной должна быть сама смерть: пуля, ракета, летящий осколок снаряда, бомбы.

Мина-растяжка на дереве

В январе двухтысячного года в Черноречьи (на лесистой окраине города Грозного) российские военные согласились подвезти меня на бронетранспортере. На нем сидело человек восемь солдат ли, офицеров .. сразу не отличишь, ведь в Чечне знаков различия не носят, чтобы чеченцы офицеров не отстреливали.

Меня посадили позади башни на старой подушке от какого-то, конечно, чеченского дивана. Дорога петляла в зарослях. Вдруг БТР толчком дернулся и встал. Впереди, на дороге метрах в пятидесяти солдат в МВДшной форме что-то кричал, махая рукой. Рядом с ним из-за деревьев вылезли еще двое.

А прямо перед нами, метрах в восьми поперек дороги серебрилась ниточка. То ли леска, то ли провод, натянутый снизу вверх, уходил в листву.

- Растяжка!.. Три снаряда на дереве! - кричали нам МВДшники.

Такая мина-растяжка, взрываясь, сметает, разрывая на куски всех сидящих на броне, а бронетехнику чеченцы захватывают неповрежденной взрывом.

До растяжки нам оставалось жить доли секунды. Развернувшись, мы поехали другой дорогой.

Разный «минный стресс»

Тогда, после несостоявшегося взрыва, я заметил, как изменилось поведение, можно сказать, настроение у всех на броне БТРа.

Только один, до инцидента с растяжкой сидевший, как и все, лег, когда опасность миновала, скорчившись, закрыв побледневшее лицо рукавом. Остальные, напротив, оживились, сразу все заговорили, смеялись.

Казалось, нет ничего особенного в этих двух противоположных изменениях поведения. Хорошо известно, что стресс всегда вызывает у одних активную, у других пассивную реакции. Однако все оказалось сложнее.

Психологические исследования, проведенные нами на «чеченской войне», свидетельствуют о том, что «минный стресс», возникающий во


время езды по минированной дороге, не похож на другие формы военного стресса.

Если, например, под прицелом снайперов противника стресс делает большинство солдат и офицеров угнетенными, пассивно озлобленными, либо пассивно беспечными, то минный стресс, напротив, возбуждает, воодушевляет почти всех, едущих на броне, можно сказать улучшает настроение. И это несмотря на погибших, изувеченных взрывами мин на дорогах Чечни.

Исследования показали, что при поездках по Чечне у российских военных формируется своеобразный «минный синдром», состоящий из нескольких психологических комплексов. Их удается обнаружить лишь методами глубинной психологии. Об этих комплексах люди, проносящиеся на броне БТРов, конечно, не думают, как бы не знают. Но психологические комплексы действуют: создают настроение, влияют на поведение, формируют поступки, участвуют в организации боеспособности экипажей бронемашин.

Конечно, психологические комплексы- это условное, научное разделение сложнейшего массива человеческой психики. Ее сложность не постижима, но глубинная психология помогает понимать людей и облегчать им трудные ситуации.

Скорость - оргазм души

Первый психологический комплекс минного синдрома- радостное переживание скорости в пути. Наверно, каждый ощущал это в детстве. Наслаждение - быстро мчаться, проглатывая взглядом все новое и новое, несущееся навстречу и быстро уходящее мимо - в прошлое. Скорость рождает радость, экстаз.

Но есть боязнь взрыва мины в пути. Этот страх инвертируется (переворачивается), превращаясь в приятное ощущение; оно поглощается экстазом скорости. Более того, чувства людей на ревущей броне БТРов, танков становятся чем-то похожим на сексуальный оргазм.

Быстро мчаться, плавно качаясь, с каждым метром продляя свою жизнь. С каждой новой минутой она будто зачата заною. Кто зачат? Ты сам, проезжая на броне метры, километры дорогой смерти, даришь жизнь самому себе. Но уже себе другому, пронесенному сквозь смерть. Зачатие себя на каждом метре (с дрожью оргазма рокочущей брони).

Чем война не мужское занятие? Если бы не смерть бойцов-мальчишек, не оставивших потомства, если бы не гибель офицеров, оставляющих сиротствовать детей.

Наверно, то же ощущали древние наездники орды, мчащейся по землям сломленных врагов.

Конь - животное, часть всадника. Конь на скаку стремительно горяч, как и его хозяин-наездник. Кони стремительным галопом рвут про стран-ство, грохот копыт, как грохот гусениц и танковых моторов, разрывает, ломает надежды врагов на победу, на пощаду.

Проносящиеся на танке, на БТРе солдаты ощущают себя мчащимися на горячем живом существе, чувствуют себя частью живого, броневого динозавра. Рокот мотора заполняет ощущением мощи солдатские существа.

У некоторых опасность минирования дороги привносит привкус сладостной обреченности. Будто будущего нет, а танк несет в небытие. Тут и прошлое становится ненужным и ничтожным.

Психологический комплекс с экстазом от скорости, конечно, возникает не только у военных. Я ехал в Чечне с двумя журналистами. Чтобы лишний раз не стоять в очередиу российского блокпоста, они хотели проехать, минуя его, окольной дорогой. У чеченок журналисты спросили:

-  Не заминирована ли она? Те говорят:

-  Может быть, заминирована.

Журналисты, возбужденные скоростью и опасностью поездки, стали кричать:

-  Может быть, и не заминирована!

-  Раз так- поехали! Если наедем на мину, то при нашей скорости она взорвется под задним сиденьем, под Леонидом Александровичем! Все, что случится -опишем. Будет журналистская удача!

Возбужденные и радостные мы трое помчались в объезд блокпоста. Ни малейших неприятных ощущений у нас не было. Мы пели и веселились. А я чувствовал себя молодым.

Даешь пространство!

Второй психологический комплекс минного синдрома - чувство «овладения пространством», остающимся позади. Чувство победы над ним, над Чечней.

Лавина всадников в прошедшие века присваивала, конечно, не только пространство земли. Не убитые враги становились подданными пришельцев или рабами. Домасо всем уютом, еще не разграбленным ордой, уже ее собственность. То же ощущение присвоения пространства у солдат на


фоне, колесящих Чечню. Это архаическое чувство возникает независимо от того, жаждет ли человек такого «присвоения» или нет.

В этом виде психологический комплекс «овладения пространством» полезен солдату: бодрит, взрослит его, освобождает от страха. Но бывает неблагоприятное проявление этого комплекса.

Вознесение

Третий комплекс - ощущение вознесенности над землей. Сидя высоко на бронетехнике, солдаты чувствуют себя летящими над дорогой, над домами и жителями Чечни.

Надо отдать должное конструкторам, благодаря очень хорошей «ходовой части» российских танков, БТРов, они проносятся по камням, пням, через воронки от взрывов плавно и мягко. Солдат на броне не трясет, их не подбрасывает, не клонит в стороны. Плавно несутся они и кажутся себе вознесенными не только над Чечней, но и над «минной смертью».

Что-то похожее испытывают пассажиры огромных туристических автобусов на автострадах. Но туристы в них «вознесены» лишь над дорогой с многочисленными автомобилями, над проплывающими мимо пейзажами, а солдаты на БТРе «вознесены» еще и над смертью.

Пыль дорог

В сухую погоду, в жару пыль брызгами летит из-под гусениц танков, из-под больших колес БТРов. Земля в Чечне из мельчайших частиц. Горячий воздух поднимает их вверх на десятки метров, стеной, облаками пыли. В этих черных облаках призраками чудовищ отрыгивая солярную гарь, катит бронетехника У броневых чудищ живые головы, они замерли, нахохлившись. Это головы солдат, сидящих на броне.

И БэТэРы, и солдатики на них покрыты слоем пыли. Пятен камуфляжа не видно, их покрыла чеченская земля.

Головы солдат, едущих на броне, до бровей повязаны ко сынками. Лица до глаз замотаны тряпками или в масках. Все земляного цвета: танки и БТРы, одежда и лица. Автоматы и гранатометы тщательно обмотаны излохматившимися тряпицами, надо уберечь оружие от пыли.

Чеченцы, глядя на российских солдат, проносящихся на броне, ворчали:

- Боятся нас - лица скрывают.

Нет. Солдаты не боятся. Страх вытеснен скоростью и... пылью.

Прапорщик говорил мне:

- Пыль на марше - не хуже дымовой завесы, чеченам БТР почти не виден, из гранатомета или автомата им не попасть в нас.

У солдат и офицеров после многочасовых, многодневных маршей по равнине сквозь пыль, она пропитывает всю одежду. Черные тела под черным нательным бельем я видел в солдатской бане. В 15-м полку Таманской дивизии баню «развернули» из специального фургона в лесу, менее чем в километре от чеченских укрепленных позиций в окруженном тогда Грозном. Нет слов, чтобы описать радостных солдат с вениками, выходивших из парилки окунуться в холодном январском ручье.

Рассказывали, что солдатский бушлат б/у (куртка «бывшая в употреблении») так пропитан пылью, что тяжелее нового на 800 граммов. Это значит- солдат носит на себе почти килограмм чеченской земли. У солдат после марша одежда и лица земляного цвета. Волосы на головах торчат земляными клочьями.

Пыль обезличивает. В сумерках бойцы, как движущиеся глыбы земли! Одинаково печальными кажутся глаза, слезящиеся из-за пылевого конъюнктивита.

Военные психологи отметили, что эта обезличенность кажущаяся. Когда солдаты стали вроде бы не отличимыми друг от друга, тогда для каждого из них оказались очень значимыми их глубинные психологические особенности: различия мышления и эмоций, манеры поведения, способность подчиняться и подчинять. Став как бы одинаковыми внешне, солдаты начали лучше понимать и ценить друг друга Быстрее возникала боевая привязанность, тяжелее была потеря погибших.

Под слоем одинаковой пыли психологические и моральные различия стали заметнее. Бойцы стали душевно ближе и дороже друг другу.

Конечно, были и «проблемные личности». Военный психолог рассказал мне о контрактнике. Пыль, покрывавшая его в рейсах на бронетехнике, представлялась ему могильной землей, под которой его начали хоронить.

Мнимая гибель

Ну а как же тот военный, скорчившийся ничком на БТРе после несостоявшегося взрыва мины-растяжки, упомянутый в начале этой главы? Надо сказать, что «минный синдром» может у некоторых, у немногих людей проявляться в виде неблагоприятной пассивной формы военного стресса: нарастают замедленность и неуклюжесть (неточность) движе-


ний; разлаживаются боевые навыки, которые раньше, в неопасной обстановке тренировками были доведены до совершенства; возникает психическая депрессия; частым становится плохое настроение. Таких людей всеща очень быстро укачивает при езде на броне. Их тошнит и рвет. Это «помогает» им оправдывать свой отказ от поездок с броне коло нной (и, может быть, спасает от гибели на мине).

Стараясь узнать, изучить переживания таких людей, я их опрашивал. Один контрактник мне сказал:

- Внутри БТРа ехать нельзя: при подрыве - стопроцентная гибель. Сверху на броне тоже ездить не люблю: чувствую себя голым, как ощипанная курица на кухонном столе, когда ее разделать хотят. Потому что в любую секунду чечен пулю в тебя всадит. И при подрыве фугасом -мало не покажется.

Не один он во время езды на бронетехнике чувствовал себя голым у всех на виду, ежесекундной мишенью для пули из автомата любого чеченского мальчишки. Это - неблагоприятная форма психологического комплекса «овладения пространством». Вместо «овладения» пространством - «беззащитность» перед окружающим пространством. Она заставляет человека съеживаться, бледнеть, вызывает общую слабость, тошноту. Будто бы к этим людям, еще не убитым, подступала смерть, умирание. Но таких людей с пассивной формой военного стресса, повторяю, меньшинство среди едущих на броне. У большинства- радостное воодушевление от скорости и опасности.

«Мнимое умирание» может стать более трагичным, когда человек, спасаясь от гнетастраха смерти, вдруг начинает представлять себяумер-шим, уже про шедшим через ужас смерти. При этом ему может представляться, что другие люди, сослуживцы, товарищи тоже мертвые уже: «Они до меня умерли».

Вот пример. В Чечне, в армейском батальоне заметили, что один недавно бравый офицер после гибели его друзей на мине психологически «сломался»: стал вялым, нелюдимым.

В его еще не отправленном домой письме заметили коллективную фотографию, где над головами офицеров были пририсованы кружочки, как нимбы на иконах. И надписи над ними: «Убит, убит, убит.». Но они ведь были живы!

Офицера подлечили и отправили домой.

Что же с ним произошло? У него была неблагоприятная форма «минного стресса» с опасно сильным психологическим комплексом «мнимого умирания». Им овладел ужас смерти, чувство тягостное, да еще и по-

стыдное. Такой человек ищет облегчения в общении с друзьями. Но вскоре не только себя, но и их начинает зачислять в обреченные на гибель. Друзья и соратники видятся ему мертвыми; невольно думается: «Пусть я погибну после них!» Возникает психологическая раздвоенность: облегчает, что не первым убит я, но гнетет постыдность этой надежды.

Военные психологи попытались дознаться, почему тот офицер над головами своих мнимо убитых сослуживцев нарисовал нимбы, как над святыми. После ненавязчивых психотерапевтических бесед с офицером выяснилось, что в мыслях у него было, вроде бы в шутку, примерно ют что: «Моих друзей и меня ждет святая смерть, мученическая, за веру в Россию, геройская. Они и сейчас живут святыми, обреченными на гибель. Моя смерть будет запечатана в почтовом конверте вместе с фотографией. Мне осталось жить до того момента, когда письмо вскроют дома. Я запечатаю на время свою смерть». Вот такая самобытная «магия». Это не болезнь, но болезненное состояние.

Письмо того офицера не было отправлено, а он живым и здоровым уехал домой.

Такое не часто, но случается. А рисование нимбов над головами на фотографиях одно время было модным в одной воинской части, воевавшей в Чечне. Эта мода быстро прошла.

Недавно в переходе московского метро я слышал, как пел, собирая подаяние, ветеран «чеченской войны»:

Я убит под Бамутом,

а ты - в Ведено. Как Иисусу воскреснуть

нам, увы, не дано. Ты прости меня мама,

что себя не сберег. Пулю ту, что убила,

я увидеть не смог

Эти слова говорят о смерти автора Но она не случилась. Ведь он живой поет о себе умершем. Так пел и Александр Галич о Великой Отечественной войне.

Мы похоронены ще-топод Нарвой, Под Нарвой, под Нарвой.

Мы были и нет. Так и лежим, как шагали- попарно,


Попарно, попарно. И общий привет.

Такие песни - психотерапия. Они лишь образно приобщают живых героев к мертвым. И освобождают выживших от чувства вины перед павшими.

Почему бронетехника проиграла

Многие привыкли видеть на экранах телевизоров в репортажах из Чечни солдат, едущих на бронетранспортерах, как говорят, «на броне». А ведь это абсурд- сидеть на крышах бронированных машин, внутри которых специально оборудованные кабины для перевозки бойцов под защитой броневых стен. Внутри - мягкие сиденья. На крыше солдату жестко, держаться не за что, и он открытая мишень не только для боевиков, но и для шальной пули.

Российских военных выгнал «на броню» жестокий опыт современной войны При подрыве бронетехники на противотанковой мине или на изготовленном боевиками фугасе, в кабине погибают, как правило, все. А «на броне» кто-то будет ранен, кто-то - убит, многие лишь контужены. Примерно такие же потери при обстреле бронемашины из ручного гранатомета: внутри нее, наверняка, все гибнут, «на броне»-кто-то жив.

Особенно опасен «Шмель» - ручная вакуумная бомба. Ее взрыв столь мощен, что из-за него в кабинах танков, БТРов детонирует боезапас (взрываются снаряды и патроны). Взрыв отрывает бронебашню. Я видел огромные, многотонные бронебашни, отлетевшие метров на десять от сгоревших после взрыва танков. Судьба всех, сидевших внутри, ужасна

В поездках по опасным дорогам внутри БТРа остается только механик-водитель. При подрыве намине,на фугасе -он гибнет или изувечен. Но раз я видел водителя, сидевшего «на броне», спустив ноги в люк, из которого должна бы торчать его голова. Ноги водитель поставил на рукоятки управления. Управлял бронемашиной он ловко. Опасно так ехать? Зато при наезде на мину, взрыв подбросит водителя, как и всех «на броне», может быть ногу оторвет. Жив он останется.

Почему так уязвима российская бронетехника в минной войне? Потому что ее еще советские проектировщики оказались менее успешными, чем советские же конструкторы противотанковых мин и стрелкового оружия пехоты, противостоящей танкам, БТРам в бою.

Российское стрелковое оружие оказалось очень удобным и для боевиков, воюющих в пешем строю. Потому они нередко побеждают российскую бронетехнику.

Ее много. Особенно разнообразны бронетранспортеры (БТРы). Есть БТР-1 и БТР-2, «боевая разведывательно-дозорная машина» (БРДМка), «боевые машины пехоты» (БМПшки разных моделей). Наконец, еще-«многоцелевой транспортер легкого бронирования» (МТЛБ). Солдаты зовут его «МаТаЛыБой». Поначалу я не знал, как это расшифровывается. Но сразу заметил их особую любовь и преданность именно «маталыбе».

Мое первое знакомство с МТЛБ случилось в 1999 году не далеко от Урус-Мартана. Сокращая путь, я пошел полем, заросшим высоким бурьяном. Слышу крики, глянул - какой-то танк едет в мою сторону. Не смотрю нанего, думаю: «Не ко мне, кому я здесь нужен». А он все ближе. И солдат с танка все кричит и кричит. Я подумал: «Может быть идти в ту сторону нельзя», - и повернул в обратную. А с танка:

- Стой! Тудыть твою растудыть!!

Стою. Подъезжает не большой танк, плоский, широкий. Маленькая бронебашня с пулеметом как-то кособоко приделана к нему. Я тогда еще не знал, что это «маталыба».

-   Залезай на броню!

Залезаю. Немного мандражирую, думаю - задержат, арестуют, найдут ведь за что. А солдат на броне продолжает кричать:

-  Здесь мины! За тобой приехал. Молись Богу, что столько прошел и с ногами остался.

Только тут я заметил, что громкие хлопки, казавшиеся мне раньше выхлопами мотора едущей танкетки, пару раз раздавались из-под ее гусениц. Потом мне рассказали, что взрывы малых противопехотных мин гусеницам танков не страшны.

Вернувшись из той поездки домой, я невольно обходил все московские газоны. Когда замечал это за собой, было смешно: «Я же не в Чечне!» Но на траву все же дней десять наступать не мог.

Для опытного механика-водителя его бронетранспортер - это и брат, и детище. На ходу водитель ощущает его как свое увеличившееся тело. По звучанию двигателя и ходовой части водитель угадывает, как «чувствует себя» его БТР Настоящий механик-водитель гордится своим БэТэРом, можно сказать, любит его.

Был со мной, казалось бы, странный случай в Аргунском ущелье. После ужина, которым накормили меня солдаты, один из них подходит и говорит:

-  Идем! Покажу тебе... свою.


Иду. В Чечне каждую минуту я бываю готов ко всему. Потому нет такого чувства, как удивление. Вместо него начинаешь напряженнее размышлять: что происходит, как вести себя. У меня в голове быстро прокручиваются мысли: «Кто это - «своя»? Подруга? Зачем мне ее показывать? Но здесь нет женщин. Даже санинструктор- парень. Две кладовщицы полка, но они не рядом и не молодые».

Подходим к «маталыбе».

- Залезай!

Залезаю на нее, спускаюсь в люк. Сажает меня солдат на место механика-водителя. Показывает, как включается «зажигание», запускается двигатель. Еду. Управлять маталыбой приятно: двумя рукоятками - под правой и левой руками регулируешь исюрость, иповороты. Отсолдата, он сидел рядом, исходило полное спокойствие. И я беззаботно разгонял маталыбу, разворачивал, тормозил. Попробовал взобраться на крутой обрыв: «Не перевернется же?» Оттолкнув меня, солдат тормознул лишь когда я на хорошем ходу чуть не сбил деревянный «грибок» для часового. Часового под «грибком» по счастью не было.

Солдат с достоинством попрощался со мной. Я понял, что он удостоил меня, загадочного психолога из самой Москвы, знакомства со «сво ей» почти подругой - маталыбой.

Бронетехника в Чечне не только устаревшая, но и изношенная. Вышли все гарантийные сроки эксплуатации многих бронемашин. Но их берегут- потому, что только на их гусеницах можно ездить по чеченскому бездорожью и по вязкой грязи дорог.

Как только не исхитряются российские солдаты, чтобы маталыбы ездили. Нет годных аккумуляторов, отказывает зажигание. В одном батальоне оно включалось только у одной бронемашины из четырех. С утра их подталкивали по очереди остальные. И двигатели заводились от толчка, на ходу.

В другом месте я видел, как утром заводили единственную, имевшуюся в роте, маталыбу. С вечера ее останавливали на крутой горке, подперев бревном. Утром бревно убирали. Маталыба скатывалась с горки. Сидевший в ней водитель на жду запускал ее двигатель. А если не будет горки?

Конечно, мне в Чечне могло показаться, что солдаты особенно любят и «уважают» именно маталыбы В том, что они действительно достойные машины, я удостоверился в 2001 году на «Московском авиакосмическом салоне» в городе Жуковском. Там, на поле аэродрома, среди великого множества военных самолетов, вертолетов и пассажирских лайнеров стояла маталыба. Новенькая, чистенькая, свежеокрашенная она выглядела

очень изящно. Попала она туда потому, что на нее поставили зенитный пулемет, которым с маталыбы можно сбивать самолеты.

Российской армии нужна бронетехника, устойчивая против современных мин и гранатометов. Почему ее нет? Солдаты и офицеры, которые умеют воевать на своих боевых машинах и любить их, - есть.

Чеченцы и минный террор

Что вовлекает жителей Чечни в «минную войну»?

Чеченцы - мирные и боевики - говорили мне примерно так:

- Во-первых, во время «зачисток» сел и спецопераций нас убивают российские солдаты. Нам надо защищаться. Но не у всех есть оружие. Вот мы и делаем мины-фугасы - оружие простое и надежное.

Вторая причина - нет работы. Соответственно, нет денег, чтобы кормить семью. А за подрывы танков, машин, БТРов платят хоть какую-то «зарплату». Хорошие деньги регулярно получают только в ваххабитских отрядах (джамаятах). Я не спрашивал: «Кто платит?» Вопрос глупый и опасный.

Опрашивая, наблюдая, используя методы глубинной психологии, можно выявить сверх этих двух и другие психологические обстоятельства, ведущие чеченцев по дороге минной войны

Третье, пожалуй, то, что они очень любят мастерить, возиться с механизмами. Сделать что-то новое - хотя бы фугас - своими руками им приятно. Подручных материалов (снарядов, бомб) для изготовления взрывных устройств российская армия оставляла в Чечне не мало. На много лет хватит.

Четвертое - то, что чеченцы всегда заряжены мужеством воинов и азартом охотников. Быть воином - почетнее. Если бы боевики просто взрывали российские мотоколонны, то психологически уподоблялись бы охотникам, ловящим добычу в капканы. Но «заказчики» оплачивают минный террор лишь при документальном подтверждении: когда, где и кто был подорван фугасом. Для этого отряды чеченцев «вооружены» портативными телевизионными камерами. Оплата -после предъявления кассеты, отснятой во время подрыва российских военных. TV-камера будто стреляет в жертву.

Но быть «будто» воином - не приемлет душа чеченца. Потому боевики стреляют еще и из всех видов стрелкового оружия в российских военных после подрыва.

Убийство врагов возвышает воинов. Чеченцам нравится запечатлять TV-камерой свои воинские подвиги. Хочется чувствовать себя в бою не


затерянным в кустах у дороги бойцом, а телевизионным героем, которым через несколько дней будут восторгаться тысячи телезрителей.

Перед взрывом на дороге, перед расстрелом оставшихся в живых боевики планируют не только успешность боя. Они «организуют» съемочное пространство. Для них сражение становится художественным процессом с режиссурой съемок смерти «вживую». Подрывник «цивилизуется». Он уже не простой террорист, а «стрингер» (наемный теле-или кинооператор). Он и режиссер, у которого не все «актеры» знают, что их роли- это их судьба, судьба смертников.

Любительские документальные фильмы чеченских боевиков пользуются спросом у многих арабских, да и у западных СМИ. При просмотре этих фильмов гнетущий осадок обыденной жизни городского обывателя, как наждаком, счищает с души.

Завремя первой и второй «чеченских войн» горцы познали сладость мировой известности. Кто раньше знал о Чечне? Теперь все знают! Это ли не повод для национальной гордости.

Грохот торжества

Пятым психологическим обстоятельством, влекущим к участию в минной войне, может быть то, что звук громкого взрыва особым образом влияет на людей. Звуковой «удар» - это одно из немногих физических воздействий, пробуждающих ужас перед обвалом, лавиной, ревущим потоком. Возникает желание бежать, спасаться, либо, обессилев замереть, пережидая гремящую опасность.

Но если грохот тебе подчинен, и ты сам «громовержец» и уверен в том, что гром для тебя не опасен, то врожденный страх превращается в экстаз ликования.

Объясняя психологический механизм этого превращения эмоций, позволим взгляд в прошлое. Почему музыка «Битлз» так быстро была воспринята молодежью почти всех народов мира? Потому, что помимо музыкальных и смысловых достоинств она имела еще две особенности:

• очень громкое звучание,

•   ритмику звуковых «ударов».

Теперь это массово использует шоу-бизнес. И в современных кинозалах применяют очень мощный стереозвук, чтобы пробудить у зрителей испуг, сразу же сменяемый радостью. Нередко натаком сеансе текут слезы по смеющимся лицам.

Откуда эта радость? Если опасность миновала- всегда радостно. Если гром предвещает опасность не для тебя, а для кинофантома на ки-

ноэкране. Если в реальном бою взрывается враг, а не ты, то твой страх, едва начавшись или даже не успев начаться, как бы отменяется твоим подсознанием, так как нет реальной опасности, хотя грохот предупреждает о ней. Сигнал о страшном становится вестником победы, дарящим радость избавления от опасности.

Такое приятно и может вызвать пристрастие. Потому, что ритмичные удары рок-музыки - это череда отмененных испугов, замещенных «кайфом». Его хочется повторять. Что-то подобное ощущают и террористы-подрывники, повторяя свои громкие акции.

Однажды спросил меня боевик-чеченец:

-  Ты, психолог, скажи, почему, когда слышу взрыв фугаса, который я заложил, и вижу, как огнем корежит БТР, почему у меня тогда слезы текут, почему трясут меня рыдания?

-  Может быть, ты жалеешь убитых?

-  Нет! Я радуюсь и плачу. - Ответил он мне.

После таких «крокодиловых слез» (продуктов «переворота» эмоций) может возникнуть жажда снова и снова слышать взрывы в кинозале или в реальной минной войне.

Радости подрывника

Итак, у опытного, ловкого террориста-мин ера, возникает психологический феномен «упятеренной радости»:

•   радость мщения;

•   радость-удовольствие от мастерски выполненной и хорошо оплаченной работы;

•   радость-гордость «киногероя»;

•   радостное ощущение себя «человеком мира»;

•   радость отмененного страха перед громом, превратившимся в грохот праздничного салюта.

Благодаря такой «комплексной радости» у минных террористов преобладает накал энергичной агрессивности. Этот психологический феномен присущ не только минерам Чечни. Он в ряду психологических причин минного террора, распространяющегося по разным странам. Жаль, что эта грань психологии подрывников не учитывается и не используется в контртеррористических мероприятиях.


«Земля отцов» и «мать-земля»

Надо сказать о неизвестных русским отличиях чеченского языка, влияющих на представления о минной войне. Если в русском языке слово «земля» женского рода, то у чеченцев «земля» среднего рода. У них два средних рода: один - с частицей «-ду», прибавляемой к слову во время разговора- означает неодухотворенные объекты: неживые и живые, но те, что не могут проявить свою волю. Другой средний род - с «-бу» -это живые самостоятельные существа. Например, говоря о дворовой собаке чеченец прибавит «-ду», а о волке - «-бу». «Земля», конечно, неодушевленный предмет.

Было замечено, что последнее время чеченцы, говоря о минировании и о взрывах земли, стали в разговоре прибавлять вместо «-ду» частицу «-бу». Это значит, что неживая почва под ногами, под колесами, под гусеницами, готовая к взрыву, и, тем более взрываясь, «оживала». В подсознании людей менялось отношение к ней. Земля становилась живым братом-соратником. Вместе с землей оживали погребенные в ней предки для мщения врагам.

Чеченцы всегда укрывались в горах от опасностей. Взрыв разрушает плоскость земли, на которой негде укрыться горцу. Земля, встающая с громом на дыбы, воронки и бугры после взрывов фу гасо в - еще не горы, но уже не предательская равнина. Это представление о земле не столько в мыслях, сколько в чувственном подсознании горцев-подрывников.

В Чечне говорят: «нана-лата» («мать-земля»). Она хоть и среднего рода, но немного еще и женского (такая особенность чеченского языка). Эта земля родит хлебные колосья, вскармливает выросшими на ней травами скот. Нана-лата рождает Жизнь. Не ее минируют чеченцы

У них есть еще «дай-мохк» («земля отцов»). Именно эта земля (хотя среднего, но немного еще и мужского рода) с засеянной в ней минной Смертью взрывается, мужественно оживая, убивает врагов.

Узнавая о б измененных войной тонкостях чеченского языка, московские чеченцы-интеллектуалы говорили:

-   Этого не может быть!

На что их сородичи в Чечне отвечали:

- Пусть приедут на свою израненную войной землю отцов, тогда по-другому заговорят.

* Китаев-Смык Л.А. Создание общей ментальности договаривающихся сторон //В кн. Год 2000. На пути к культуре мира и ненасилия: Материалы международной научно-практической конференции «От сте-

Встречаясь и разговаривая на родном чеченском, мирные «москвичи» и боевые аборигены Чечни иногда начинали поправлять речь друг друга и ссориться.

Не вникая в тонкости и глубины психологии чеченцев, не удастся вести с ними успешные мирные переговоры, нельзя помочь им забыть своюобиду и месть. «Московские чеченцы» при этоминогда могут стать плохими помощниками в переговорах. Добавим, что, учитывая различия и сходства психолингвистики и ментальности чеченцев и русских, удавалось результативно влиять на переговорный процесс*.

Как «разминировать» терроризм в Чечне?!

Переговоры с террористами, прикрывающимися знаменем Ислама, как правило, бесполезны потому, что право обманывать иноверцев они обосновывают джихадом, понимая его якобы как «священную войну».

Что делать с террористами-наемниками, так называемыми ваххабитами, в Чечне?

1.   В борьбе с ними следует применять самые решительные меры.

2.   Необходимо прекратить внешнюю поддержку войны в Чечне: пресечь поставку туда оружия, наемников, денег.

3.   Надо лишить террористов ресурса, который они пытаются получать от чеченского населения:

• амнистировать боевиков, прекративших боевые действия, обращаться с ними гуманно, вывести их из-под финансовой зависимости иноземных ваххабитов, которых сейчас большинство чеченцев ненавидит;

• создать условия для получения современного образования детей и молодежи, лишенными школ и университетов со времени прихода к власти Д Дудаева, из-за чего там выросло поколение, умеющее только воевать;

• восстанавливать жилье и промышленность, создавая новые рабочие места и, таким образом, уничтожить безработицу, рекрутирующую пополнение в отряды боевиков.

Для решения этих задач необходима нетолько политическая воля лидеров России, но и реальные действия.


Глава III ЖИЗНЬ ПОД ПРИЦЕЛОМ СНАЙПЕРА

Война - это эпидемия аморальности.

Ветеран афганской войны,
полковник медицинской службы в запасе,
профессор М.М.Решетников

Крупные бандформирования в Чечне в настоящее время ликвидированы или рассеяны Части и подразделения Министерства обороны Российской Федерации частично выводятся из Чечни в места постоянной дислокации. Однако остатки бандформирований используют для дестабилизации политической и экономической обстановки на Северном Кавказе минную войну и снайперский террор.

При этом тяжесть борьбы за установление правопорядка ложится в значительной мере на внутренние войска МВД и отряды милиции, дислоцированные в Чечне.

Борьба со скрытым врагом, с террористами в психологическом отношении намного труднее, чем участие в контактных боях. Велико неблагоприятное воздействие снайперов противника.

Учитывая это, рассмотрим психологические обстоятельства, сопутствующие убийству полковником Юрием Будановым чеченки Эльзы Кунгаевой - предполагаемой снайперши.

Ожидание снайперской пули - наихудший стресс

Полк Буданова и он сам находились под огнем чеченского снайпера. Были жертвы. Стресс под прицелом снайпера - наиболее психотравми-рующий.

Во-первых, важной психологической его особенностью, как показали наши исследования в Чечне, является то, что образ врага-снайпера становится из-за его неосязаемости как бы ирреальным в сознании расстреливаемых солдат и офицеров. Снайпер-убийца повсюду и нигде.

Он подло стреляет из-за угла. Солдат ждет пулю своей спиной, готов принять ее грудью, виском, в затылок, в лоб.

Пораженные пулями снайпера друзья-соратники рядом. Есть их кровь и боль, и трупы еще недавно живых бойцов. А врага-убийцы-нет! Но где-то он есть?! Возникает двойственность образа опасности, она травмирует сознание. Из-за такой смертоносной двойственности возникают крайне мучительные ощущения во всем теле и переживания в душе. У некоторых возникает невротизация, а у отдельных военнослужащих -состояние, похожее на шизофрению.

Во-вторых, смерть угрожает постоянно и ежесекундно. Эмоциональное напряжение не только изнуряет психику офицеров и солдат, но и ведет к болезням стресса (повышению артериального давления, болям в сердце, желудочно-кишечным заболеваниям и др.). Из-за длительной нервной нагрузки под прицелом снайпера могут нарушаться взаимоотношения военнослужащих (взаимные обиды, подозрения, ссоры, ожесточается фронтовая дедовщина).

Исследования показали, что неопределенность снайпера-убийцы, постоянное ожидание смерти от его пули значительно усиливает у военнослужащих психически травмирующий эффект ранения и гибели сослуживцев.

Ночной выстрел

Снайпер может быть более опасен ночью. Потому, что у чеченцев российские снайперские винтовки с инфракрасной оптикой. Через нее видно все теплое. Теплое человеческое тело на фоне холодных камней, травы в таком оптическом прицеле ночью заметнее, чем днем.

В декабре 1999-го года, проводя психологические исследования в Чечне, я заночевал в армейской палатке на высоком берегу Аргуна. Той ночью погиб солдат. Он был в наряде, в окопчике на краю обрыва. Его сменили. Он должен был уйти в расположенный рядом блиндаж. Но не пришел туда. Утром, когда рассвело, его тело нашли внизу под обрывом. В голове было входное отверстие от снайперской пули (только входное - значит, пуля была на излете). Рядом валялись: надкуренная сигарета и зажигалка Вероятно, сменившись, он сел на край обрыва и решил покурить. Чеченский снайпер с другого берега реки, заметив вспышку зажигалки, нашел в инфракрасном прицеле тепло сигареты и тело солдата. И, выстрелив в кромешной тьме с очень большого расстояния, все же попал в цель.

На другом берегу в селе Дуба-Юрт незадолго до этого случая побывали российские военные и договорились с жителями-чеченцами о мир-


ном сотрудничестве. Стрелял ночью из села не его житель. Туда тайно вошли ваххабиты. Какой-то снайпер-боевик, наверно, рассматривая через инфракрасный прицел ночной российский военный лагерь, не стерпел беспечности незадачливого солдата и убил его.

Тем ночным выстрелом ваххабиты обнаружили себя. Их выбили из Дуба-Юрта Часть села была разрушена. Оказались жертвы среди его жителей. Родственники убитых пошли в боевики. Свою задачу ваххабиты посчитали выполненной.

Психические сдвиги

К несчастью, психические сдвиги при стрессе под прицелом снайпера бывают небезопасными.

Неожиданным может показаться, что постоянная опасность при ее полной неопределенности вытесняет из сознания в подсознание страх смерти от пули снайпера. О снайпере его потенциальные жертвы почти перестают думать. Может показаться, что у них возникает нарочитая беспечность. Нет, в действительности это бравада невольная. Она - неосознаваемый, подсознательный «протест» против своей беспомощности перед источником смерти (снайпером), хотя неосязаемым, как бы ирреальным, но что ни день напоминавшем о себе новыми трупами. Многие ходят по лагерю или рядом с блокпостом так, что их хорошо видно из перелесков и чеченских сел. Снайперы, затаившись там, кажется, задались целью не убить как можно больше, а как можно сильнее устрашить всех, расстреливая только приглянувшихся. Чтобы страх мучил российских солдат и офицеров, парализовал их волю и боеспособность. Чтобы они рисковали собой бесцельно и бездумно.

В разговорах со мной о снайперах все говорили неохотно, как бы с трудом вспоминая о них. Некоторые солдаты будто бы видели нечто смешное в чеченском снайпере, рассказывали о результатах его стрельбы ерничая. Контрактник мне рассказывал:

-Первая пуля сорвала радисту наушник Вот он напугался! Вторая-в рацию. Всю разворотила. А радисту хоть бы.. что!

Потом я слышал разные варианты этой истории много раз, в соседних военных лагерях. Фронтовой эпос, веселые байки лечат страх, защищают от эмоционального перенапряжения. По ночам все эти «противо-страховые» психологические механизмы отключались, растормаживая, раскрепощая «ночной ужас».

Капитан В. заместитель командира батальона (у них были убитые снайпером) рассказывал мне:

-   Днем страха нет. По расположению нашей части хожу без автомата. Я его спрашиваю:

-  Что нарочно, чтобы казаться себе смелым?

-   Да нет, - говорит, - просто не нужен он мне, и чего бояться-то. А вот ночью страх наваливается. Говорю себе, что боятся нечего, ведь снайперу я в палатке не виден. Но спать ложусь в обнимку с автоматом.

Капитан посмотрел в сторону «зеленки» и неожиданно для меня стал читать стихи:

Открой сердце утреннему солнцу,

Пусть согреет его, покаты молод.

И позволь ласковым ветрам полудня

Охладить твою страсть.

Но остерегайся ночи,

Смерть таится там

И ждет, ждет, ждет.

- Это Ваши стихи?

-Нет, это Артюр Рембо. Он воевал в XIX веке набаррикадах Парижской Коммуны

Я достал блокнот и записал эти строки Рембо о чеченской ночи.

Уклонения от разговоров о страшном, то есть неспособность говорить о своих эмоциях (это психологи называют «алекситимией»), ерническая шутливость вместо серьезной оценки опасности (это - «гебофренность») и неуместная, невольная, вместе с тем как бы нарочитая беспечность (это похоже на то, что называется - «неконтролируемые насильственные действия»)- все это примеры того, как сразу у многих совершенно здоровых людей на войне возникают психологические особенности, которые в мирной жизни можно видеть при болезнях психики.

Кроме того, стресс под прицелом снайпера создает психическое смещение, «перенос» образа врага с неосязаемого снайпера на любые другие реальные (осязаемые) неблагоприятные факторы. Против них часто непроизвольно (неконтролируемо рациональным сознанием) выплескивается раздражительность, злоба, агрессивность.

И, наверное, самым ненавистным для всех в военном лагере под прицелом снайпера становилась... грязь под ногами.

Грязь

По траве ходить опасно - могут быть мины. А пешеходные тропинки и размешанные гусеницами танков дороги даже после небольшого дождя становятся в Чечне непролазными. Грязь набивается в ботинки.


Пачкается амуниция. Липкая грязь в палатках, в БТРах, на блокпостах. Она в Чечне вязкая и очень скользкая. Поскользнувшись, упадешь - потом не отмыть.

На чеченскую грязь жаловались мне все. Два кадровых офицера написали рапорты (трудно представить такое!) об увольнении из армии из-за грязи. Я посоветовал командировать их на неделю во Владикавказ, чтобы они отдохнули от ожидания снайперской пули.

Работая в мирном российском селе, даже приезжие горожане уже за неделю привыкли бы к дождям и грязи под ногами. Перестали бы ее замечать. Но в Чечне, из-за психологического давления страха смерти от пули чеченского снайпера, ирреальный образ его, невидимого и неуловимого, как бы «перетек» на ставшую врагом вполне реальную грязь под ногами. В психоанализе это называется «замещением», «переносом». Это еще одна необычная особенность, одновременно возникавшая у многих обычных людей, офицеров, прапорщиков и солдат, из-за стресса под прицелом снайпера.

Участившиеся ссоры, обиды, неподчинение командирам - это тоже «перенос» образа врага с ирреального снайпера на реальных сослуживцев.

Российские военные называют грязь «чеченским асфальтом». Может быть, ощущают ее как бы причастной к боевым действиям. Или желают чувствовать под ногами, под гусеницами танков твердое покрытие дороги, отданной бронетехнике, а не ускользающее природное тело земли. На ее скользкой поверхности даже тренированные бойцы лишаются вертикальности, стремительности. Нелепо размахивающих руками, балансирующих по грязи людей изумляет и злит их детская беспомощность.

Предельно напряженные чеченским снайпером внимание и воля ломаются внезапной неспособностью устоять на земле, «безумием» тела, падающего в грязь.

Беспомощность перед снайпером и своя неустойчивость находит олицетворенного врага-чеченскую грязь.

Детоубийца

Если вражеский снайпер-убийца пойман, то накопленный в подсознании его живых мишеней эмоциональный потенциал, то есть страх смерти и ненависть к ее источнику, проявляются как взрыв бо евой агрессивно сти против обнаруженного врага.

Такая взрывная агрессивность всегда протекает при «суженном» сознании, как яростное стремление покарать, уничтожить врага. Эта эмоциональная «подпитка» агрессивно-боевых действий и «сужение» сознания

необходимы в боевой обстановке, так как обеспечивают быстроту и силу действий, упреждающих смертоносные вражеские действия.

Рассмотренная психологическая ситуация значительно усложняется, если пойманным врагом, снайпером-убийцей оказывается женщина.

В боевой обстановке с обилием Смерти любая женщина воспринимается эмоционально обостренно потому, что она потенциальная женщина-мать, она может и возможно будет рожать детей - новых людей на место погибших.

Но если перед мужчиной на войне женщина, убившая его друзей, соратников, снайперша, террористка, то она воспринимается не просто женщиной. Она воплощает собой сложный, психологически, комплексный образ матери-детоубийцы.

Для настоящего офицера (как полковник Юрий Буданов) его солдаты, убитые пулями этой снайперши, как бы его убитые дети, злодейски, из-за угла застреленные сыновья. Полк Буданова отличался малыми потерями «живой силы» в успешных боях. Юрий Буданов постоянно был нацелен на то, чтобы сохранить солдатам, как своим боевым сыновьям, жизнь на войне.

В подсознании офицера женщина на войне остро напоминает его жену, мать его детей. Если же перед ним снайперша-убийца, то в его подсознании выкристаллизовывается представление о том, что она не только убивала его «сыновей-солдат», а еще - как женщина предала его.

Эмоциональное состояние командира в такой ситуации перенапрягается. Возникает гнев против женщины-детоубийцы, жажда мести за застреленных ею детей-солдат, ожесточение за предательство ее женского, материнского предназначения.

Эти психологические процессы, сужая сознание, нацеливают его на уничтожение опасностей, исходящих от женщины-детоубийцы, то есть на уничтожение ее самой.

При этом действия по ликвидации преступной «детоубийцы» становятся в такой ситуации быстрыми, кажутся полностью оправданными и срочно необходимыми. Именно в такой стрессоюй обстановке оказался полковник Буданов.

Еще одно психологическое обстоятельство могло усугубить ситуацию. Неуловимый - значит «могущественный», смертный враг, терроризировавший снайперским огнем боевой полк, оказался слабой и как бы ничтожной женщиной-девушкой. Подсознание командира фиксировало в этой «подмене» мерзкий обман, унижающий его достоинство. Этот подсознательный фактор усиливал эмоциональную «подпитку» агрессивно-боевых действий, субъективно оцениваемых как экстренно необходимое возмездие убийце.


Сексуальные мифы

Образ неосязаемого снайпера иногда вырывался из подсознания у солдат, приобретая таинственность. Слухи превращались в легенды, например, о литовских снайпершах в белых колготках.

А вот еще одна легенда. На TV-экранах многие видели в репортажах из Чечни пойманную снайпершу: крупную девушку-блондинку со смущенно-блудливой улыбкой, неуклюжую в ватных солдатских штанах. Нанявшись к боевикам, она стреляла в наших. В разных войсковых частях солдаты, говоря о чеченских снайперах, вспоминали эту передачу и рассказывали, что будто бы, в юнце концов, одну ногу той снайперши привязали к одному БТРу, другую - к другому. И БТРы разъехались по своим делам.

И в этой легенде, и в слухах о «Белых колготках» есть сексуальный оттенок. Он не из-за солдатской грубости. Научные эксперименты показали, что секс, даже упоминание о нем, являются мощным противоядием против страха и стресса.

Случалось, бестелесные чеченские снайперы обретали голос. У них были японские карманные радиостанции. По радио чеченские командиры наводили своих снайперов нацель. Настроившись на нашу волну, чеченцы переругивались с российским военными радистами, расспрашивали их, рассказывали о себе.

Мне случилось быть свидетелем такого радиознакомства. В январе 2000-го года во время боев в Аргунском ущелье меня пустили переночевать в солдатскую палатку. Там в углу, у постоянно включенной рации дежурил радист (см. фото на 2-й странице обложки). Слышались треск, переговоры, команды Вдруг в палатке все солдаты замолкли. Один мне шепнул:

-Слушай, слушай!

Сквозь треск слышу матерную ругань, обращенную к женщине:

-  Ты, такая-растакая..

В ответ нежный женский говорок:

-  Не бойтесь, мальчики,... на Рождество я вам... не буду отстреливать .. В коленки буду целить. Расшибу - домой живыми уедете..

Боевой настрой

Следует иметь в виду еще и то, что указанные выше психологические обстоятельства, обуславливающие действия полковника Буданова, инкриминируемые ему как преступные, реализовались на фоне психоло-

гического состояния боевого настроя. Такое состояние возникает, когда человек на войне готов к постоянной опасности.

О «боевом настро е» не подозревают, не догадываются в мирно й жизни люди, у кого под выстрелами не проносились мысли: «Не убьют! Если буду ранен - выживу!»

Сознание бойца концентрируется на том, что происходит и произойдет «здесь и сейчас». О прошлом не думается. Оно важно лишь тем, что накопило для выживания сейчас. Будущее эфемерно, в него надо «пролезть» через узкое «отверстие» текущего мгновения. Волевые решения нацелены на одно: «Поразить врага раньше, чем он поразит меня».

В состоянии боевого настроя у настоящих бойцов становится очень сильным стремление сохранить, спасти жизнь окружающим соратникам, даже рискуя собой. И они будут спасать тебя, рискуя собой. Это психосоциальная основа сплочения и боеспособности армейского подразделения, части, всей армии.

Стремление сохранить, спасти жизнь своим солдатам руководило полковником Будановым в боях. Потому у него в полку было мало потерь. Это стремление, конечно, владело им и при встрече со снайпершей.

Психологическое, моральное напряжение командного состава вызвано еще и тем, что командир, выполняя боевое задание, посылает своих подчиненных в бой, то есть кого-то из них на смерть. Боевая и человеческая, гуманистическая задача командира - побеждать, уничтожать врагов, сохраняя жизнь своим бойцам. У офицеров во время боя часто возникает острое желание, неодолимая потребность самому идти в атаку, чтобы убивать врагов и не дать им убить, изувечить своих мальчишек-солдат. Полковник Юрий Буданов ходил в атаку.

При «боевом настрое» концентрация внимания может стать чрезмерной. Тогда психологи говорят о «сужении» сознания и внимания. Состояние с аффективно (эмоционально) суженным сознанием может стать даже патологическим (болезненным) «сумеречным состоянием». Тогда все мысли и действия человека устремлены на что-то одно. Все остальное вокруг как бы в сумерках.

После окончания аффективного состояния нередко наступает амнезия (человек не помнит ничего, что происходило, пока у него было такое состояние).

Состояние аффективно суженного сознания может оказаться полезным, к примеру, во время штыковой атаки, когда все внимание бойца концентрируется на кончике его штыка, устремленного в тело противника.

Но такое сужение сознания может стать нежелательным, если из-за него человек совершил преступные действия, казавшиеся ему в том состоянии срочно не обходим ым и.


Такое аффективное состояние «заразительно». Возникнув у одного, оно может охватить (индуцировать) окружающих, иногда очень многих людей. И все они не вполне отдают себе отчет в творимых ими действиях, а потом не могут правильно вспомнить, что же происходило с ними и вокруг них.

Агрессивно-злобное аффективное состояние может быть спровоцировано у человека в «боевом настрое» внезапным оскорблением, смертельной угрозой. Особенно сильно при этом действуют звуки детских криков о помощи, женского плача, женской ругани, звериного рычания, звуки взрывов.

Сексуальность боев

На всех войнах обилие Смерти пробуждает у многих бойцов жажду продления Жизни- не только лично своей, но и неодолимое стремление оставить Жизнь в своих потомках, продлить свой род в своих детях.

В реальной обстановке это проявляется во взрывах сексуальной страсти во время упоения победой. Боевое торжество - сексуально. Но в нашем христианском мире об этом не принято говорить, тем более писать.

Эти чело вече с кие сексуальные влечения (похожие наживотные) возникли эволюционно на заре истории человечества (и даже раньше него), чтобы на место погибших в бою незамедлительно воссоздавалось новое поколение. При этом насилуемые победителями женщины убитых врагов «присваиваются» и как бы делаются женами победителей, матерями их будущих детей.

Хорошо зная об этом, древние полководцы, если осада вражеского города затягивалась, нередко обещали своим воинам право насиловать, «владеть» женами и дочерьми врагов после победы над ними. При этом превозносились сексуальные прелести чужих женщин. И сексуальный порыв, окрыляя боевую доблесть наступавших, устремлял их к победе.

На всякой войне повышается сексуальная окраска поведения бойцов в виде чрезмерностей ненормативной (матерной) лексики, скабрезного ерничества, похабных частушек и анекдотов. Научные исследования обнаружили, что они способствуют психологической адаптации (приспособлению) к тяжелой боевой обстановке потому, что мужские сексуальные гормоны уменьшают действие гормонов стресса.

Тех, кто не может сдержать в военных условиях своих сексуальных действий, психологи называют «гиперсексуалами войны». Они могут оказаться виновными в сексуальных преступлениях.

Итак, боевая активность подчас усиливает активность сексуальную. Напротив, пассивное состояние войск в обороне, при отступлении, при расположении на обстреливаемых блокпостах, на КПП, а также при долгом перемещении в мотоколоннах по дорогам с минной опасностью, могут приводить военнослужащих к временной сексуальной импотенции (возникают «импотенты войны») или к неожиданным вспышкам извращенной сексуальности у тех, кому она не была свойственна в мирной жизни.

Эти обычно не обсуждаемые особенности военной психологии упомянуты здесь в связи с тем, что, по сообщениям прессы (из зала суда над Будановым), на трупе предполагаемой снайперши Э.Кунгаевой якобы обнаружены повреждения половых органов, нанесенные рукояткой саперной лопатки солдатами- подчиненными полковника Буданова

Если это действительно случилось, то действия солдат могут расцениваться как приступ извращенной сексуальности, возникший из-за стресса под огнем вражеского снайпера. Чувство ненависти к коварному врагу выплеснулось у них сексуальной агрессивностью. Извращенность этой агрессии солдат (имитация ими сексуального акта), видимо, связана с их временной сексуальной импотенцией, вызванной долгой беспомощностью перед убийцей-снайпером, угрожавшим смертью каждому из них.

Мораль войны?..

Важно, что психологическое состояние боевого настроя изменяет на войне систему моральных ценностей. Так абсолютная недопустимость убийства людей в мирное время сменяется в боях обязанностью убивать врагов, угрожающих смертью тебе, твоим сослуживцам и подчиненным. Об этом, как правило, не говорят, вернувшись с войны, ветераны. Одни, стараясь забыть о своих «военных бесчинствах», благодаря которым, возможно, была спасена не одна солдатская жизнь; другие - наталкиваясь на непонимание или даже отвращение не воевавших друзей к относительной «аморальности» боевых подвигов.

Война и мир во многом разные и противоречащие одно другому состояния человеческого бытия. Законодательные акты, необходимые на войне (боевые уставы, приказы, распоряжения и др.), отличаются от законодательства мирного времени. Боевые поступки с мирных позиций ни судить, ни хвалить не надо.

Сообщения журналистов с полей любой войны и мемуары пишутся всегда с учетом мирного мировоззрения и тылового морального кодекса.


Неприкрытая боевая реальность может психически травмировать штатских людей. Это и жестоко, и не заслуженно. Фронтовые события способны откровенно оценивать лишь сами фронтовики. «Военные преступления» можно судить только военными судами.

На войне в неразрешимом конфликте противостоят люди, которые принуждены стрелять друг в друга. По разную сторону фронта есть Правда, ив каждом случае своя. Этот моральный конфликт не всегда разрешим.

Недавно в Чечне я спросил западноевропейскую журналистку:

-  Ведь Ваш сын служит сейчас в Косово в миротворческих войсках «Кэй-фор», и он сейчас с оружием в руках?

-   Да. Он там защищает общечеловеческую мораль, чтобы никого не убивали.

-  Если в Вашего сына будет целиться, чтобы убить, вооруженный мальчишка сербский или албанский, что тогда должен сделать Ваш сын? Позволить убить себя или застрелить мальчишку, чтобы потом родить Вам внуков и правнуков?

Лицо журналистки покрылось красными пятнами:

-  Вечно вы русские! - крикнула она. - Всегда вы так! У вас в мыслях только смерть и убийство!. Я об этом не хочу говорить!..

Мне показалось, дай ей сейчас пистолет - не только того мальчишку, но и меня застрелит. Жизнь ее сына, конечно, была ей дороже того, что она называла «общечеловеческой моралью».

Посмотрим на проблему «морали войны» с другой стороны. Никогда не забуду, как во время боев в селе Комсомольском прапорщик-контрактник прикрыл голову камуфляжной курткой и вбежал в горевший чеченский дом. Выскочил, держа ребенка. Другой рукой тащил его мать.

Вотеще случай. За нарушение пропускного режима в ноябре 1999 года я был задержан на КПП «Кавказ-1» и посажен в тюремную будку. Ночью ударил мороз. Заместитель командира дежурившего там курского ОМОНа привел в будку арестованных боевиков, так как только наше помещение отапливалось. Он боялся, что чеченцы простудятся.

Такие случаи на войне нередки.

Говоря о «морали войны», в частности на Северном Кавказе, надо помнить, как действовал там еще в XIX веке генерал Ермолов. Решительно, беспощадно расправлялся он с воюющим противником. Но тем, кто был разгромлен в боях и сдался на милость победителям, гарантировались жизнь и сохранность имущества. Более того, перешедшие на российскую сторону горские военачальники осыпались почестями и подарками. С не-воевавшими горцами офицеры Ермолова обращались уважительно, поддерживали их экономически, защищали от бандитов.

Итак, «мораль войны», во-первых, - громить непримиримого противника, в каком бы ни был он обличии: и в боевом, и в виде «мирных» жителей, минирующих дороги, стреляющих из снайперских винтовок.

Но очень важно, что, во-вторых, надо доказательно гарантировать защиту жизни и всяческое улучшение ее мирному населению и тем, кто прекратил боевые и диверсионные действия.

Преодоление стресса

Как избавиться от мучений стресса в ожидании смерти от снайперской пули? Только выбросив, выпустив ужас из подсознания. Для этого надо сделать врага осязаемым, найти его и расправиться с ним.

Это метод снижения стресса путем, как говорят психологи, «отреа-гирования». От перенапряжения эмоций боец избавляется, ликвидируя врага. То есть активной ликвидацией злостного источника стрессового переживания и торжеством победы над ним. При этом реализуется правило «Зло рождает зло!» В нем немалый психологический смысл: накопленный страх перед злом, чтобы исчезнуть, изливается злой агрессией в поисках радости триумфа.

В Чечне познакомили меня с российским офицером, у которого был сильный стресс потому, что нескольких его солдатубил чеченский снайпер. Не в силах терпеть свое бездействие в полевом лагере, офицер стал ходить в поиск с разведчиками в горы, занятые чеченскими боевиками. После успешных боев он всегда чувствовал себя оздоровленным. Особенно когда приводил пленных.

Но видел я и то, как по-другому избавлялись от ужаса смерти, накопившегося в душе. Бессилие и отчаяние перед чеченским снайпером нередко превращались в ярость мщения плененным чеченским бойцам. Унижение своим прошлым бессилием перед снайперской пулей подчас рождало садизм.

Снайпер у чеченцев

Как о сознается чеченцами снайперская война?

Снайпер - воин-одиночка, даже если у него есть «группа обеспечения». У чеченцев, горцев Кавказа есть традиционное понятие: воин-одиночка- «абрек»- мститель, выслеживающий врага и убивающий его в одиночку. Абрек нечувствителен к холоду, к голоду, к любым невзгодам. Он «человек без нервов». Абрека уважали и побаивались.


Абрек подстерегал врага, встречался с ним один-на-один, побеждал как более достойный. Из засады в ничего не подозревающую жертву-зверя стрелял охотник, а не воин.

Потому, согласно горским обычаям, снайпер не столько доблестный воин, сколько меткий охотник. Убитый им воспринимается не побежденным противником, а убитым зверем.

Но убит-то все-таки человек. Убийство врага исподтишка умаляет в глазах чеченцев достоинства убийцы-снайпера.

Может ли женщина быть «абреком»? Конечно, нет.

Какой видят чеченцы женщину-снайпершу? Воюющая женщина узурпирует, присваивает право мужчины быть воином. Она имеет право мстить за кровную родню. Потому «женщина-снайпер» - это не хорошо! Но допустимо, терпимо, когда в семье нет достойных мстителей-мужчин. При этом женщина-снайперша - всегда неприятный укор мужчинам, особенно - не воюющим с врагом, не ставшим боевиками.

Женщина с оружием в руках (с «мужским» оружием!) в глазах чеченцев уже не совсем женщина. Ее называют «жеро». Дословно - это «вдова» (она может мстить за убитого мужа). Но в слове «жеро» есть оттенок пренебрежения, даже отвращения. Так как «жеро» еще и «женщина легкого поведения».

В слове этом слышится вопрос: «Разве может она, занимаясь не женским делом, войти в лихое мужское сообщество, сохраняя женскую честь?» И ответ: «Нет. Не может она как мужчина сражаться, и по-женски скромной, застенчивой, взяв оружие, уже не будет». Тем более не приемлемы претензии женщины-снайперши быть одиноким мстителем-абреюм.

Чеченцы и суд над полковником

1. Убийство женщины для горцев - одно из наиболее страшных преступлений. Наказание за него вдвое более тяжкое, чем за убийство мужчины, выплата компенсации - 64 коровы (за убитого мужчину-тридцать две).

Напомним, «кровная месть» у многих народов Кавказа - это плата за пролитую кровь, а не расплата кровью. Убийство виновника - это максимальное, но не обязательное возмездие.

«Кровная месть» назначается сходом уважаемых людей, когда виновник -чеченец. Если преступник, к примеру, убийца чеченца, не чеченец, то к нему «кровная месть» не применима, так как он не преступник, а победивший враг, то есть достойный уважения противник.

Следовательно, адатам (законам горских обычаев) полковник Буданов не подсуден.

Более того, снайперша не совсем женщина, она - воин. Его (ее) «победителя» надо не судить, а побеждать в бою.

Обращения к адатам (применительно к суду над полковником) психологически и юридически дезориентируют чеченцев.

2. Осознавая себя (благодаря освещению войны в Чечне западными ироссийскими СМИ) «гражданамиМира», чеченцы надеялисьнато,что судебный процесс по делу Буданова вновь привлечет европейское общественное мнение к «чеченской войне», что европейские юридические нормы и представления о правах человека будут применяться в Чечне. Благодаря этому, война прекратится. Надежда не оправдалась: суд шел, а военные тяготы и бесчинства продолжались.

Это деморализовало многих чеченцев, усиливало их чувство безнадежности.

3.   Были призывы применить к Буданову законы Шариата. Но большинство чеченцев имеют о них смутное представление. А вот некоторые чеченки стали явными жертвами ваххабитских выходок, оскорбительных по чеченским понятиям. Ваххабиты же, по их мнению, лишь проверяли, исполняют ли чеченки предписания Шариата.

Эти инциденты расшатывают устои Ислама в Чечне и дискредитируют призывы применять Шариат в суде.

4.   Российское судопроизводство по делу Буданова не могло удовлетворять чеченцев, привыкших жить и судить согласно адатам, тем более что «вокруг» суда раздавались голоса, что Юрий Буданов не столько преступник, сколько герой и жертва войны. При этом немало чеченцев из личного опыта знают, до какого ожесточения и жестокости может их довести война. По-человечески они понимали состояние Буданова и его действия, закончившиеся вспышкой агрессии и гибелью предполагаемой снайперши.

5.   Вот пример разго вора, какие я неоднократно слышалу чеченцев в Чечне и в Ингушетии.

-  Не надо было Кунгаевым судиться с Будановым, не нужно было позориться отцу и матери, позорить память убитой девушки. Ведь изнасилование - тяжелейший позор для чеченки! Позор для семьи, для всего народа!

-  Надо было отомстить по-своему.

-  Кунгаевых подбили к участию в суде западные журналисты, чтобы иметь себе доллары.

-  Русским генералам было сказано: «Найдите среди своих козла отпущения, чтобы уменьшить безобразия армии, творимые в Чечне».


-  Большинство чеченцев не слушают по радио, не смотрят по телевизору сообщения о суде над Будановым. Не потому что надоело. Потому что противно и постыдно для чеченцев быть жертвой в таком судебном деле.

- Надо судить своим судом. -А как судить?..

Здесь лишь кратко упомянуты причины противоречий, возникающих в умах и душах чеченцев (и чеченок), старающихся понять, оценить, осудить убийство Будановым юной Эльзы Кунгаевой. Невозможно представить, до какой степени суд над полковником Будановым психологически дезориентирует, лишает веры в справедливость, деморализует чеченцев, психика которых изнурена войной.

Суд над героем войны -историческая необходимость?

Пожалуй, все указанные выше психологические обстоятельства, обусловленные боевой обстановкой на территории Чечни, должны были учитываться при рассмотрении и оценке действий полковника ЮрияБу-данова, инкриминируемых ему как преступные.

Квалифицированная оценка адекватности таких действий, совершенных при постоянной террористической активности противника, конечно, может осуществляться только военным следствием. Судебные заседания должны производиться квалифицированным военным судом.

Рассматривая дело покойной предполагаемой снайперши Эльзы Кунгаевой, суд, наверно, обратил внимание на преступные действия террористической снайперской группы, виновной в убийстве 12-ти солдат и офицеров полка, которым командовал Буданов. Возможно, суд рассматривал и версию о действиях полковника Буданова как о боевом упреждении действий снайперской группы противника.

Однако очень широкое освещение средствами массовой информации этого судебного процесса превратило его из рутинного разбирательства военного преступления в событие общероссийское, всенародное.

Зачем это произошло?

Окончание любой войны прекращает любую необходимость убивать врагов. Они уже не «враги», а «партнеры» по послевоенным переговорам. Становится необходимым переход от боевого, военного представления действительности, от лихих журналистских описаний кровавых побед к миротворческому, как говорят, цивилизованному мировоззрению. Чтобы начать процесс «общественного забывания» кошмаров войны

(взаимных военных преступлений), политики и дипломаты вынуждены отмежеваться от боевых генералов, офицеров и притушить, придавить их боевой пыл. Кому-то из героев войны приходиться стать «жертвой» этого отмежевания, а может быть и «подарком» бывшим врагам. При относительном равенстве сил примирившихся противников их жертвенные подарки должны быть обоюдными.

О том, что Буданов - такая жертва, свидетельствует хотя бы то, что суд над ним был начал по инициативе руководителей Генерального Штаба Российской Армии, а не обычным образом, нес заявления потерпевшей стороны Этой «инициативе» предшествовали настойчивые требования Совета Европы начать, наконец, на «чеченской войне» разбирательства «военных преступлений». Попросту говоря, чтобы прекратить войну с ее жестокостями, чтобы сменить военное мировоззрение на мирное, наставала пора рассматривать «боевые подвиги» как «военные преступления». Это значит - суд над Будановым не только уголовный процесс, но и политическая акция.

Не нужно спрашивать - хорошо это или плохо. При завершении войн такие процессы неизбежны (кто-то скажет: «Необходимы!»). Они - сигналы и моральные толчки для военных, чтобы те отказались от «геройства убийств» и смирились бы с мирным, казарменным существованием.

Однако, абсурдны, крайне опасны и вредны для армии и для страны- показательные судебные процессы над героями войны, если она еще продолжается. Общественное сознание и сознание офицерства как бы раздваивается:

• еще идет война и, защищая себя, надо врагов убивать;

• в то же время, с оружием защищаться нельзя, так как «боевые убийства» уже начали судить как «преступления».

Такая, условно говоря, шизофреническая раздвоенность массового сознания деморализует армию, раскалывает гражданское общество.

Инициаторы суда над «военным героем» попадают в психологическую ловушку. Как быть? Конечно, следовало завершить суд, определив виновных с обеих воевавших сторон, но еще надо осудить общественным мнением инициаторов преждевременных судебных разбирательств.

В истории бывали и другие причины для послевоенных судебных процессов. После Великой Отечественной войны победный генералитет мог стать конкурентом политической власти. Предваряя это, Сталин репрессировал многих советских маршалов, генералов, офицеров. Однако сейчас нет места для событий сталинской поры

В суждениях о судебном процессе по делу Буданова проявились два взгляда на то, как влияет война в Чечне на Россию.


Одни заявляют, что оправдание войны и ее жестоюстей (как и умаление преступности Юрия Буданова) средствами массовой информации пробуждает в населении России агрессивность и ксенофобию. Их обостряет ухудшение, в частности из-за войны, экономического положения многих людей. С войны возвращается все больше солдат, офицеров, милиционеров (!), «зараженных» агрессивностью. Это, якобы, создает «диффузную деструкцию» (то есть распространяющееся и проникающее во все разрушение) моральных устоев российского общества, его экономики, административного единства. И суд не достаточно суровый к подсудимому, с одной стороны, результат такой деструкции. С другой стороны, призывы: «Оправдать героя войны!», звучащие и в зале суда, и вокруг него, усиливают эту деструкцию.

Но есть и другое мнение:

• с войны возвращаются люди, ощутившие свои силы и достоинство;

• на «чеченской войне» стали видны последствия многолетнего разрушения и дискредитации нашей армии, и потому стало возможным восстановление ее боеспособности;

• война в Чечне против терроризма, за целостность Росси большинством ее граждан воспринимается с одобрением. Более того, война создает «героизацию» общественного сознания;

• полковник Буданов многими воспринимается не столько преступником, сколько героем и жертвой войны.

Суд над Будановым заставил людей задуматься над моралью войны, над победным ликованием и горечью военных смертей, над тем, что боевые доблести могут быть при взглядах с разных сторон и «геройскими», и «злодейскими». Надо полагать, что такое осознание войны массами людей должно способствовать ее окончанию. Но оно не предотвратит будущие войны.

Глава IV. ИДУЩИЕ С ВОЙНЫ

На вьетнамской войне погибли 54 тысячи американцев. Вернувшись с той войны, покончили с собой 150 тысяч американских ветеранов.

Для демобилизованных солдат, уехавших из Чечни, для уволившихся со службы армейских офицеров и контрактников, сотрудников МВД она уже в прошлом. Они вернулись домой. Их много. С чем они пришли? С покалеченными душами и телами? Или возмужавшие, узнавшие цену жизни и смерти, радость мужского фронтового единства с боевой дружбой на годы? С «чеченским синдромом» в душе?

Давайте рассмотрим психологические его особенности с разных сторон.

Страсти войны

После первого «ненормального» полугодия первой «чеченской войны» большинство солдат с неблагоприятными проявлениями военного стресса (см. главу I) были выведены из боев. Что с ними стало? В большинстве они - нормальные парни с боевым опытом. А в Чечне продолжилась и закончилась «нормальная» первая война Потом началась вторая, тоже более-менее «нормальная», война.

Чем психологически отличается солдат «нормальной» войны? На войне все люди иные, чем в мирное время. В опасности все готовы бороться за жизнь: кто более, кто менее успешно. У некоторых просыпается вулкан энергии, страсти, инициативы. Это «пассионарные личности» (passio - по-латыни «страсть»).

Главная страсть на войне - «беззаветная боевая сплоченность», крепкое «чувство локтя», запах мужского пота, уверенность в друге. Гарантия его преданности -в твоей готовности постоять за него. Братство


по «вместе пролитой крови» (вернее по крови, которую вместе были готовы пролить), по совместно прожитой в бою смертельной тоске. Все это связывает крепче родственных уз и сохраняется десятилетиями, до старости.

Это свойство мужчин происходит из глубокой древности, когда у первобытных охотников только их беззаветная боевая сплоченность гарантировала победу над дикой природой и выживание племени.

Страсть к жизни оправдывает все. Аморальность узаконенного войной массового убийства людей делает войну «эпидемией аморальности». И все же большинство солдат и офицеров российской армии, войск МВД -честные работники войны, вовлеченные в смертельный водоворот событий. Это потом, когда они вернутся домой, их память будут мучить кровавые, аморальные сцены, участниками которых их сделала война

На их, казалось бы, «сером» фоне простых работников войны заметны немногочисленные «героические» личности, активно участвующие в бесчеловечных буднях войны. Вот некоторые их типы.

«Неистовые воины». У них нормальная страсть к работе, измененная боевой обстановкой, и реализуется она в ситуации, когда «работой» стало разрушение и убийство врагов. Они стойки, выносливы и смелы Служат примером иопорой для многих. Когдаты с ними, тебя не пугает опасность. Они становятся «неистовыми» только в критической боевой ситуации. В остальное время не выделяются среди прочих солдат. После войны такие людибыстро перестраиваются, энергично «врастают» в мирную жизнь.

«Искатели приключений». Они лихие бойцы, веселые, разгульные. Для них война как праздник, каждый бой как кровавый пир. Начало боя- это уже торжество предстоящей победы. Опасность срывает с тормозов, влечет к себе, потому что пробуждает ясность ума, остроту однозначной цели, безошибочность действий, волю к победе. Ловкие, с пьяной сумасшедшинкой в глазах, они казнят и милуют с улыбкой. Интересное, залихватское поражение бывает желательнее скучной победы. После войны их не надо психологически реабилитировать. Они будут искать себе новое лихое применение. Хорошо им жить в эпоху войн и революций, героических строек и опасных экспедиций. Военная служба в мирное время не для них.

«Победители страха». Люди, постоянно борющиеся с мыслями о сю ей гибели. Постоянным преодолением страха смерти в ситуации, когда она очень возможна, они неустанно доказывают себе свое муже-

ство. Они хотят еще и еще испытывать свою стойкость и смелость даже ценой своей жизни. Эти люди «остынут» после войны. Не будет опасности, не надо будет им бороться со страхом.

«Профессионалы боя». Втянутые в боевые действия как в профессиональное дело, они научились побеждать при минимальном риске погибнуть. Для этого нужен талант, и он проявился у таких людей. Им некуда пойти с ним, когда нет войны. Военная служба в мирное время с ее дисциплиной им не годится. Не для них все профессии, не требующие таланта выживания. Они могли бы стать спасателями, парашютистами, летчиками-испытателями, космонавтами.

Это типы пассионарных (страстных) личностей, не преступающих норм военной морали. В мирную жизнь они войдут с чистой совестью.

Разбуженная аморальность

Но есть личности, у которых аморальность войны пробуждает пороки души, формирует страсть к преступлениям, или нарушает их психические и физические способности без большого вреда другим, но изнуряя их самих.

«Героические убийцы». Война, как и прочие экстремальные ситуации, притягивает к себе людей, стремящихся к риску, игре, где на кон ставится их благополучие, а то и жизнь. Не сознавая того, они в душе борются с собой. Одни делают это, «играя» своей и чужими жизнями, постоянно утверждая свое достоинство. У таких людей эмоции могут расщепляться, удваиваться. Страх, пронизывающий душу, сладостно распят страстной смелостью души. Страх может совмещаться с радостью, весельем, гневом.

Бывает и другой вариант того же типа «героических убийц». Терпящие поражение в борьбе с самими собой, падшие в душе под гнетом своих пороков, они упиваются страхом перед своей мерзостью, перед подлостью своих поступков. Их тянет к подчас опасной жестокости, чаще в отношении к слабым, беззащитным, безоружным. Потом возникают мучения стыда. Им не помогают мысли об исполненном долге. Их прибежище - наркотики, алкоголь, извращенный секс.

У них преобладает страсть убивать живое, лучше - людей. Прорастают на воине и такие личности, которые боятся боя, но рады стать палачами, даже если в этом нет необходимости. У некоторых страсть к убийству, садизму может вспыхивать, помрачая разум. Потом они плачут


и каются в ужасном содеянном. Но в их раскаянии уже зарождается ручеек сладострастия, текущий в страстную реку новых злодеяний.

После войны «героическимубийцам» остается стать профессиональными киллерами, а кто-то из них превратится в маньяка-убийцу. Можно ли восстановить человечность такого человека? Можно, но трудно.

«Мародеры-грабители» тоже могут быть страстными. Нормальная тяга к накопительству добра у одних - после пережитых эмоций боя, у других, кто со страхом уклонялся от боев, может вырастать в грабительскую страсть.

На войне рушатся под бомбами дома, созданные чьим-то трудом. Брошенные вещи, еще вчера радовавшие владельцев, выглядят жутко, как бы говоря: «Убитым ничего не нужно... Бери, пока живой!» В подсознании свидетеля разрухи после боев, наверно, всегда не вполне осознанный, протест против того, что имущество пропадает. При этом возникает, опять же неосознанно, стремление спасти, сохранить хотя бы наиболее ценное, приглянувшееся. У иных людей от невольного побуждения «Сохранить!» один шаг до неукротимо страстного «Взять! Присвоить!». А если хозяин ценностей еще жив? Тогда - «Надо ускорить то, на что он обречен: убить, ограбить!» Конечно, на войне у «убийцы-мародера» эти рассуждения лишь в подсознании. Мыслит он конкретней и циничнее: «У меня автомат- могу и буду грабить, не оставляя живых свидетелей».

В мародерстве и расплата за страх, и лихость мести к поверженным, и как бы устройство своего будущего с помощью боевых трофеев, завоеванного богатства. Военная добыча - финал любой войны. Мародерство обречено выходить за пределы дозволенного военного грабежа. Однако аморальность войны не делает несуразными попытки обуздать мародеров.

Можно ли психологически выправить аморальных участников войны, вернуть им нормальное человеческое состояние разума и влечений? После некоторых войн государственные власти принимали отрицательное решение, и такие люди негласно уничтожались.

Однако нельзя недооценивать силу добра. Понимание душевной драмы человека, терзающегося своим преступным прошлым, терпение и любовь, а также религия исправляют и закоренелых преступников.

Изменения сексуальности

«Гиперсексуалы войны». Эмоциональный накал боя, где сплавлены ярость и страх, может оборачиваться диким сексуальным влечением к случайно оказавшейся в поле зрения женщине. Эта страсть зарази-

тельна. Отсюда групповые изнасилования на войне. Слабость сексуальной жертвы провоцирует эту страсть. Поэтому насилуют девочек.

Обилие Смерти, трупов пробуждает в подсознании воинов страсть к возобновлению Жизни, к зачатию новых жизней, новых людей. Но уже не «чужих», а «своих». Зачатию в женщине, которую воин-победитель делает «своей», насилуя ее.

Садомазохизм как «разрядка» боевого накала может принимать дикие, извращенные формы. Одни, пристрастившись к сексуальному садизму, становятся моральными уродами и преступниками. Другие, не в силах ни забыть о своем сексуальном зверстве, ни излить душу кому -нибудь, заболевают «посттравматическим стрессом». Лечение возможно, желательно и часто успешно.

«Гипосексуалы войны». Пережитая опасность, картины Смерти, собственное участие в боевых убийствах могут создавать у бойцов невротическое (депрессивное) состояние со снижением тяги к Жизни (и к продлению рода). Каждая жизнь кажется жестоко обреченной на смерть. И ненужным - зачатие новых жизней. Сексуальный позыв оказывается подавленным. Возникает временная сексуальная импотенция. Особенно она заметна скрывающим ее людям, когда они знают о «гиперсексуалах войны».

К вернувшимся с войны «гипосексуалам» жены и подруги должны относиться с терпеливой нежностью. Ни в коем случае не насмехаясь над их временной сексуальной несостоятельностью, не требуя от них «боевого секса» и не подозревая их в том, что они будто бы «израсходовались на фронтовых подруг». Сексуальная потенция у ветеранов всегда восстанавливается, если их не смущать и не усиливать их невротич-ность. Помощь врачей-сексологов может оказаться для них полезной.

«Барышники войны» На войне человеку не скрыть своих плохих свойств. Выплывают даже те, о которых он и сам не знал в мирной жизни. Потому, что предельное психическое и моральное напряжение (а без него там не спасешься от опасностей, не выживешь) выявляет глубинные свойства души - смелость-трусость, преданность-неверность, честность-бесчестность. Худшее, что может выявить война, -способность, ау иных даже склонность, «продавать жизни» своих соратников, наживаясь на войне: продавать врагам оружие, боеприпасы, военные сведения и планы боев. Радость получения барыша оттесняет стыд и, более того, дарит подлое оправдание


«барышнику войны», предавшему и продавшему своих «боевых друзей». Да и не друзья они ему. Их «другом» он никогда не был. Такой «барышник» всегда садист (получающий удовольствие от своих подлостей) или даже садомазохист (которому приятно чувствовать сладкие муки своей вины и раскаяния).

Бессовестность- врожденное свойство или результат плохого воспитания? Пытаясь ответить на этот вопрос, учителя и юристы расходятся во мнениях. Однако в последнее время ученые генетики и психологи сходятся на том, что продажность и предательство (когда они не просто от страха, а ради сладострастного получения барыша за жизнь, казалось бы, своих близких людей) это врожденное психическое свойство. Можно сказать, моральное уродство.

Уродство это особое. Оно не проявляется, пока нет смертельного риска боев, пока человек не испытал азарта «игры», где на кону жизни и смерти не чужих ему людей - офицеров и солдат его же армии. Вот они теплые, живые, а вот уж умерли, убиты, «груз-200» малой скоростью везут, похоронки пошли, родственники плачут, а у «барышника войны», как говорится, - «кайф».

«Барышник» на войне не просто наживается. Он чувствует себя «хозяином» не только продаваемого врагам оружия или военной тайны, но и распорядителем солдатских судеб, «хозяином» жизней предаваемых людей. Раз почувствовав такую «сладость» подлой и тайной власти, человек ищет ее еще, как наркотика. Он находит, да и сам создает обстоятельства, способствующие (так сказать, организационно) «военному барышничеству».

Как правило, «барышники войны» не раскаиваются в своих подлостях, с удовольствием о них вспоминают среди таких же негодяев. Однако есть среди них некоторые, потрясенные своим собственным горем, если оно случилось, кто обретает истинное раскаяние. Оно, видимо, «блокирует» генный комплекс «сладостной бесчестности», превращая его в «страстное покаяние». Только при накале эмоций виновностиу них возможен суицид, но не при долгих переживаниях раскаяния.

«Посттравматики» Наиболее заметны после всякой войны инвалиды с покалеченным телом - без рук, без ног и люди с покалеченной психикой. Еще после вьетнамской войны возникло понятие «посттравматический стресс», то есть стресс, все вновь и вновь возникающий из незаживающих ран души.

У таких людей нарушено восприятие: любой хлопок автомобиля, и они готовы вжаться в землю, прячась от «взрыва». Не могут они, сокращая путь, пройти по газону - чудятся мины в траве.

«Посттравматики» мнительны, обидчивы. Им кажется, что их недооценивают, унижают, не понимают. У «посттравматиков» нарушаются взаимоотношения в семье, на работе, в быту. С невоевавшими друзьями нет общих тем для разговоров. Военная травма заставляет бывшего солдата вновь и вновь вспоминать о воине. Действия «посттравматиков» нередко жестоки, решительность их подчас неуместна, суждения слишком прямолинейны Если у такого человека войной подорвано еще и здоровье, то жизнь для него - мученье.

«Посттравматический стресс» хорошо изучен. Известно, как излечивать от него. Лечение долгое и трудное. Здесь мы не пишем об этом. «Посттравматический стресс» рано или поздно проходит. Чтобы быстрее угасали душевные страдания, ветерану нужна помощь. И не столько психологов, врачей (где их найти?!), сколько близких людей. Покалеченные души лучше всего лечат терпенье и любовь, терпеливая любовь и прощенье военной грязи и гадостей, которые долго не могут смыть со своей души состаренные войной мальчики-солдатики. Бывает, что не легко «вынырнуть» из воспоминаний о военной грязи оказавшимся в ней вполне зрелым мужчинам: контрактникам, служащим МВД.

Последствия «чеченской войны» будут влиять на их жизнь многие годы. Чтобы предотвращать несчастья «посттравматичесюго стресса», нужна федеральная и региональные службы психологической реабилитации чеченских ветеранов. Психологов в России мало. Специалистов по реабилитации ветеранов войны- почти нет. Их надо готовить.

Еще о разбуженных и воодушевленных войной

Большинство приходящих с «чеченских войн», как и с любых других, - это все-таки не «посттравматики», а люди с пробужденными душами. Преодоленный страх, отвага, безотчетная самоотверженность разбудили у них силу души, личную энергию и стойкость характера. Их большинство. Они, героически или просто выполняя свой долг, воевали, были честны перед смертельной опасностью.

Мальчики, которым в мирной жизни долго бы оставаться недорослями, узнали, на что они способны, стали мужчинами, своими руками вырвали право на жизнь. Они хотят распоряжаться своей судьбой, судьбой страны. Немолодые контрактники и милиционеры выходят из Чечни с


жизненным опытом, опытом боев, юторый может помогать им утверждаться в мирной жизни, может и мешать.

После вьетнамской войны самоубийством закончили жизнь в три раза больше вернувшихся с нее солдат, чем погибло в боях во Вьетнаме. Американские психологи пытались объяснить: «Смерть догнала тех, кто приехал с войны с покалеченной на фронте душой». Это не так. В большинстве вернулись нормальные парни, осознавшие свою силу, способность жить энергичней, интенсивней других, успокоенных в мирном довольстве. Рутинно процветающая Америка не приняла их, «не востребовала» их фронтового задора У вьетнамских ветеранов возникал «вторичный послевоенный синдром». Добровольно уходя из жизни, они присоединялись к погибшим на фронте друзьям, героям, не признанным обществом, оставались верными фронтовому братству.

Может ли быть такое после «чеченской войны»? Нет, в таких масштабах, как в США, не может. Потому что у нас трудна и жестока не только война, но и мирная жизнь с непроходящим кризисом экономики и политики. Для россиян не столь велик контраст между военным и мирным бытом, как для американцев.

И все же у чиновников, администраторов всех уровней, особенно низших, к кому непосредственно придет недавний солдат, должны быть терпение, доброта и даже любовь к повзрослевшим в кошмаре войны мальчишкам, которые полны душевных сил, но не знают, что с ними делать, не знают другой жизни, кроме военной. Нужно по-доброму, с пониманием относиться к бесконечно усталым на войне контрактникам и милиционерам, кровью и потом исполнявшим свой служебный долг, со смертельным риском добывавшим «боевые выплаты», чтобы прокормить свои семьи.

Глава V СТРЕСС ВОЙНЫ У МЕСТНЫХ ЖИТЕЛЕЙ

Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал.

М.Ю. Лермонтов

У чеченцев война дома, и уходить с нее некуда. Лишь временный приют находили они в лагерях беженцев, в соседней Ингушетии. В Западной Европе беглецов с Кавказских гор встречали без всякого радушия.

Не одинаково опасна «чеченская война» для женщин и мужчин, потому по-разному складываются их судьбы.

Крах мужской психологии

Важная особенность кавказской компании 1999-2001 годов- это использование российской армией преимущественно артиллерийского, ракетного, авиационного оружия без контакта сражающихся людей на поле боя. При такой «бесконтактной» войне чеченцы утрачивали персонифицированный образ врага, не видели в лицо того, кто послал снаряд, ракету, пулю. Это расстраивало осознание мужчинами-чеченцами себя мстителями кому-то конкретно за своих убитых родственников.

Мощь современного армейского оружия лишала чеченцев надежды на победу, разрушая их главное этнопсихологическое свойство - осознание каждым чеченским мужчиной себя во всем всегда Победителем.

Другая особенность второй чеченской кампании- в том, что «зачистки» чеченских сел и городских кварталов (поиски там террористов) специальными отрядами (СОБРом и ОМОНом) стали смертельно опасны исключительно для мужчин-чеченцев: их всех подозревали в терроризме. Они скрывались, оставляя свои дома, женщин, детей, теряя роль Защитника семьи. Рушилось вековое горское достоинство мужчины.

Чеченец, не мстящий врагу, лишенный Победы, не защитивший свой род, по законам обычаев- изгой. Это уже не совсем чеченец, не глава


семьи и даже не совсем мужчина На эту участь обречены многие мужчины-чеченцы

Что же им делать? Какая психо-социальная роль становится их уделом, их судьбой?

«Социальные старцы»

Многие мужчины укрылись, прозябая в лагерях беженцев, отсиживались в полуразрушенных селах. Все меньше чеченцев гордо воевало в боевых отрядах без надежды на победу.

В лагерях беженцев, во многих чеченских селах с их жестким вековым (архаическим) распределением ролей не воюющие, не работающие мужчины, не могут жить изгоями. Они «выталкиваются» на роль «старцев». Это позволяет женщинам (и обязывает их), с одной стороны, оказывать им уважение, кормить, поить, обстирывать. С другой стороны, не требовать, не ждать от них ничего, кроме неких мудрых рассуждений или глубокомысленного молчания. Напомним, у чеченцев старики уважаемы, но не обладают реальной властью.

Какой же психологический механизм внутрисемейной трансформации, какой механизм перестройки личности мужчин включается для превращения реальных мужчин в «социальных старцев»?

Этот механизм - реактивная, невротическая депрессия - не что иное, как психическое заболевание.

Психо-социальное «всплывание» женщин

Массовость чеченской мужской депрессии вовлекает женщин в измененные социальные процессы. При этом женщины выдвигаются, «всплывают» на утраченные мужчинами доминантные (главенствующие) роли в семьях, в лагерных и сельских органах при решении вопросов местного самоуправления. Это, нарушая национально-этнические устои чеченского семейного устройства, ведет к гендерному кризису (к вопиющему нарушению исполнения мужчинами и женщинами своего предназначения в семье и в совместной жизни). При этом чеченки входят в новое взаимодействие со своими психологически депрессирован-ными мужчинами. Мы наблюдали четыре формы:

1. Заняв главенствующие (доминантные) мужские роли, женщины-лидеры в большинстве случаев всячески провозглашают яюбы незыблемое первенство мужчин. Это хотя и облегчает душевные страдания муж-

чин и примиряет их с понесенными утратами своего положения в семье, но не спасает, а, напротив, углубляет их невротическую депрессию.

2.   Немало лидирующих женщин открыто обличают своих мужчин в утрате мужских достоинств, доблести и чести. Это также углубляет депрессию мужчин, но делает их податливее женским влияниям.

3. Женщины-лидеры временами угрожают мужчинам распадом семьи, изгнанием или даже, как бы в шутку, призывают их к самоубийству для сохранения мужской чести.

4. Однако в своем большинстве чеченки стараются безропотно не замечать депрессии своих мужчин, ухаживать за ними как за «старцами», сохраняя видимость незыблемости горских традиций.

Возникающее во время войны «всплывание» женщин (и, особенно, девушек) на мужские роли может порождать феномен «девицы-воина» -этакой боевой двуполой жертвы (у французов- это Жанна д'Арк, в СССР - Зоя Космодемьянская), либо за счет «взрыва» на войне юной сексуальной энергии, удерживаемой в мирное время традиционными и религиозными запретами, либо, напротив, путем религиозного ритуального тренинга, пробуждающего женский героизм. Такой тренинг разработан ваххабитами, исламскими экстремистами. Надо сказать, что жертвенное самоубийство несвойственно чеченцам, более того, запрещено горскими законами.

Чеченская женщина всегда опрятно, даже празднично одета: и дома, и на работе. Особенно заметно, что и по пыльной дороге, и по грязи чеченки иду т в изящных, лакированных туфельках, в ярко вышитых тапочках, в начищенных до блеска сапожках.

Трудности войны изнуряют женщин. И вот в 2001 году в Чечне можно увидеть невероятное. Теперь в чеченских селах, в лагерях беженцев можно встретить чеченок в грязной обуви, в небрежно повязанных платках, неопрятно одетых. Для чеченской женщины это не просто признак плохого настроения, это симптомы глубокой невротической депрессии.

Военные дети

В самом начале первой «чеченской войны», в начале апреля 1995 года, на высоком холме расположилась группа чеченцев. Они все молча смотрели, как горело село Самашки; в селе были родственники этих людей. Я заговорил с чеченским мальчиком лет четырнадцати. Меня поразили в разговоре с ним две постоянно повторявшиеся фразы:


-В каюй класс пойдешь?

Тогда казалось - война скоро кончится.

-Если не убьют - в восьмой.

-После школы кем будешь?

-Если не убьют, пойду в институт: буду агрономом.

И так при ответе на любой вопрос.

-Что будешь делать, когда война кончится?

-Если не убьют, буду убивать.

-  А сейчас что делаешь, чем занимаешься? -Если не убьют, буду убивать сейчас.

-  Кого же?!

-Если не убьют, буду убивать русских.

Тихий, спокойный, даже будничный детский голосок Застенчиво-нежная ребячья улыбка. Живой, заинтересованный взгляд.

-  Как тебя зовут? -Ахмед.

Русые волосы, светло-голубые глаза. Сначала я подумал, что это русский мальчик. Нет. Это чеченский ребенок.

Этнографам и историкам известны несколько чеченских тейпов (родов), называемых «русскими». Их прародителями были русские люди, поселившиеся на Кавказе, принявшие чеченский язык и горский образ жизни. В горах не по-горски жить нельзя - не выживешь. Говорили, что в известных полевых командирах: Руслане Гелаеве и Ахмеде Закаеве течет славянская кровь. Голубоглазого мальчика Ахмеда буду помнить, наверное, всегда.

В сентябре 1996 года, мягко сказать, «странно» кончилась первая «чеченская война». Боевиков (с оружием и даже с захваченными ими российскими БТРами?!) выпускали из наглухо окруженного российскими войсками города Грозного. Чеченцы ехали ликуя. Из битком набитых вооруженными людьми автомашин, ободранных автобусов, грузовиков, обшитых листами толстого котельного железа, гремело: «Аллах акбар!» Боевики трясли победно поднятыми автоматами, гранатометами.

Подумалось: «Не может быть, чтобы здесь встретился Ахмед». Машины с чеченцами шли и шли. Проехал самосвал, полный детей младшего школьного возраста, они кричали от радости, у всех автоматы в руках. И вдруг проехал УАЗик. На его откинутом заднем бортике сидели пятеро мальчишек с автоматами Калашникова. Один из них- повзрослевший Ахмед.

У этих пятерых почему-то были одеревеневшие серые лица, сжатые губы Выглядели они очень контрастно на фоне остальной орущей кавалькады. От чего эти пареньки были такими? Наверное, в УАЗике везли

свежие трупы, которые должны были похоронить до захода солнца (таково мусульманское правило).

Я не рискнул, побоялся окликнуть Ахмеда, или хотя бы сфотографировать «мыльницей», которую держал в руках. Фотовспышка могла быть рефлекторно воспринята как выстрел. Боевой навык- палец на спусковой крючок - ответная очередь из автомата. А ведь машины шли рядом с блокпостом, из которого гневно смотрели на чеченцев российские солдаты Психическое напряжение и готовность к бою с обеих сторон были максимальными. Тогда один лишь выстрел возобновил бы обоюдную бойню.

Где сейчас Ахмед? Жив ли? Быть может ответит, напишет мне, если эта книжка попадет к нему? Станет ли он агрономом?

Поразительна судьба детей на войне. Может показаться, что дети легче, бездумнее взрослых переносят бомбежки и тяготы гражданской войны: проще привыкают, быстрее забывают благодаря своему быстро несущемуся детскому времени. Так ли это?

Журналистка Юлия Калинина жила в Грозном, блокированном российским войсками, под ракетно-бомбовыми ударами авиации. Она рассказывала: «Когда в соседних дворах разрывались ракеты «Град», разрушая дома, сжигая все живое, в доме лопались стекла. Я думала-вот! Сейчас! Следующий залп- по нам... конец... смерть! И тут же дети 8-10 лет продолжали незамысловатую игру в карты, жмурясь от налетавшей после взрывов пыли, переговаривались, смеясь, о чем-то своем».

Можно подумать, ужасные сцены минуют детское сознание, недо-росшее до осмысления противоестественных опасностей. Это не так. Страшные образы, погрузившись на дно души ребенка, мрачными демонами будут мучить его, коверкая психику, порочно влиять на выбор жизненного пути.

Много лет мы исследовали детей в экстремальных ситуациях. Оказалось, что психологические последствия зависят от того, защищен ли ребенок взрослым или оказался один на один с опасностью и своим страхом.

Защищенные не отворачиваются от опасности, помнят ее и не страдают от ее последствий. Не защищенные дети пытаются скрыться в детский мирок от ужасающих событий, не хотят вспоминать их, но травма души остается. Особенно тяжкие психические последствия у детей, ставших свидетелями трагической беспомощности взрослых, очевидцами неотвратимых трагедий.

Если ребенок не болен, то в экстремальных условиях он страстно ищет игры и общения. Однако воспитание не любовью и добрым примером, а


жестокостью и страхом войны поселяет в детских душах раннюю детскую «болезнь войны» с порочными страстями и преступным будущим.

Чеченские девочки воспитываются в строгости и послушании. Сыновей чеченцы растят настойчивыми в их проказах. Мальчиков не бьют, чтоб не поселить в их душах страха. Главные военные проказы детей -участие в войне. Чеченские дети не боятся «чужого человека» в сю ем селе, во дворе. Я сколько мог, столько с ними об щался. Доблестью и личным правом мальчишек 7-10 лет считалось иметь какое-либо свое «громкое» оружие: гранату Ф-1, пистолет Макарова, полные карманы патронов. «Тихое» оружие - кинжал, штык-нож от автомата Калашникова ценились меньше. Дети понимали, что их сил не хватит, чтобы владеть ножом как оружием. Из пистолета они могли стрелять лежа, положив его перед собой. У меня в животе холодело, когда я видел гранаты, снаряженные запалами, то есть готовые к взрыву, в детских руках. Но ничего сказать я, конечно, не мог, меня бы слушать не стали и больше не подпустили бы к своим «тайнам».

Родители только сокрушенно пожимали плечами, когда я им рассказывал о детских арсеналах. Мальчишки старше 9-10 лет имели непременно по два «горячих» оружия на каждого: я видел у них пистолеты, автоматы, ручные гранатометы и пр.

На краю села Сержень-Юрт мальчишки тайно стали разминировать минное поле. Взрослые узнали об этом, когда прогремел взрыв: мальчик шел, держа перед собой в руках противопехотную мину и... споткнувшись, упал.

Ребятам старше 14-ти разрешалось участвовать с оружием в боях. Конечно, не всем, а только тем, кого невозможно было удержать дома, -пусть уж воюют (или считают, что воюют) под присмотром мужчин, чем в компании малолеток совершают рискованные авантюры

Еще до войны режим Дудаева, может быть, бездумно или, борясь с русификацией чеченцев, разрушил школьную систему Чечни. Стала нарастать дисгармония в культурных основах и нормах взрослого и юного поколений чеченцев. Все взрослые в совершенстве владели и пользовались двумяязы-ками: чеченским и русским, которому обучались в школе и у своих родителей. Школы с русским языком исчезли. С накалом национализма взрослые перестали использовать русский язык в быту. Что получилось? Детине знают русского языка, разве что отдельные слова, и не понимают взрослых, когда те говорят по-русски. Но это еще не все.

После прихода Дудаева к власти были начаты попытки исламизации населения Чечни. Двести молодых парней были посланы в исламские страны для овладения исламом и соответственно арабским языком Корана. Они вернулись и стали обучать мальчиков.

Итак, старшее поколение двуязычное: чеченский и русский языки -основа сплава горской и европейской культур и способов мышления. Выросшее поколение, овладев на бытовом уровне чеченским и на уровне Корана арабским языками, сформирует у себя иные культурные, душевные и ментальные нормы. Тяжелый конфликт между поколениями неизбежен. Когда друг другу будут противостоять поколения, население Чечни будет расколото наихудшим образом.

И все же можно верить, что в Чечне, в целом приверженной общечеловеческому прогрессу и отрицающей фундаменталистский Ислам, будут восстановлены современные систы обучения и высшего образования. Тогда нынешние «арабизация» и «исламизация» окажутся не более чем попыткой ухода от русификации и «советизации».

Ущерб, нанесенный чеченской культуре и образованию молодежи, уже выросшей за 10-летие сепаратизма, представить нелегко. В лагере беженцев «Кара-Булак» на территории Ингушетии я говорил с двумя молодыми парнями (20-ти и 22-х лет). Мы сидели в большой старой солдатской палатке. Ее края у земли местами истлели. Двухярусные солдатские кровати, стоявшие вплотную, были аккуратно застланы синими шерстяными одеялами. На небольшом столе в углу чеченка готовила еду. В темноте блестели глаза ребятишек. В этой палатке (как и в десятках других в этом лагере) жили две семьи - 22 человека.

-   Как ты думаешь, за сколько времени можно проехать Россию на машине? - Спросил я парня помоложе.

-   За два дня, если найду хорошую дорогу.

Сидевшие вокруг старшие родственники смущенно завозились, заулыбались. Хотели его поправить, но я попросил их ничего не говорить. Второй парень постарше неверно поняв их смущение, решил все-таки поправить друга:

-  На хорошей машине, с русским бензином, проеду всю Россию за полтора дня. Ночь не буду спать - буду ехать.

Тут уж старшие чеченки не выдержали, на перебой стали говорить какая Россия большая. Оба парня снисходительно улыбались. Потом один сказал:

-   Какая большая! Чечня сильнее! - Он хотел сказать: «Разве может быть Россия большой, если ее победили чеченцы в 1996 году?»

Очень многие парнии подростки, неучившиеся в школах, читавшие с трудом по чеченски лишь пропагандистские листовки боевиков, не знают ни географии, ни истории, ни того, какой мир, какая жизнь за пределами Чечни.

Мне показалось, что у одного из парней на указательном пальце правой руки желтело мозольное уплотнение. Оно образуется при стрельбе.


Но может возникнуть и при хозяйственной деятельности. Я стал разговаривать в полголоса, становясь то справа, то слева от него. Правым ухом он почти не слышал. Это тоже признак мно гократного пользования автоматом Калашникова. Звук при стрельбе из него - больше 130 децибел. Но, возможны и другие причины тугоухости, например, воспаление среднего уха (отит).

В Чечне выросло поколение, повзрослели люди, интеллект которых развит и накоплен только войной. Их таланты и профессиональные умения, их душевные порывы формировались лишь для того, чтобы выживать в боях, чтобы непременно воевать.

Что можно требовать, что можно ждать от людей, которые с молодым рвением жаждут что-нибудь делать, а делать-то они могут только войну, стрельбу и взрывы, умеют только скрываться, скитаясь в горах. И лишь изредка находить домашний приют у своих родных, сбежавших из дома в лагерь беженцев.

«Приобщение молодого поколения чеченцев к мирной жизни будет самым трудным делом при установлении правопорядка в Чечне. Нужно срочно восстанавливать там систему школьного образования. Кроме того, для перевоспитания юношей следует использовать про-фобучение в специально создаваемых интернатах»*

Этот наш призыв был доведен до сведения высшей российской администрации еще в конце 1999 года. После этого были начаты выплаты заработной платы всем чеченских учителям. Обучение детей возобновилось даже при отсутствии работоспособных школ. Выделялись деньги для создания детских интернатов. Через четыре месяца это финансирование почти иссякло, «ушло в песок».

Перевоспитание молодежи остается первейшей проблемой демилитаризации Чечни.

Слом психики боевиков

Наши исследования показали, что у изнуренных войной чеченских боевиков, под психологическим давлением обилия смерти и военных поражений, возникла массовая реактивная депрессия с множеством вы-

* Из тезисов научного сообщения Л.А. Китаева-Смыка на Ученом Совете Российского института культурологии Министерства культуры РФ 26 января 2000 года: «Северный Кавказ, 1994-2000. Трансформация

раженных болезненных проявлений. Из-за массивности губительных причин она по ряду симптомов становится похожа на настоящую психическую болезнь. Иными словами, этавойнаделаетарабскихи чеченских воинов подчас похожими на сумасшедших.

Депрессивное ослабление воли, уменьшение чувствительности к внешним воздействиям и событиям снижают боевую инициативу боевиков, замедляют их действия. Вместе с тем, увеличивается возможность психологического влияния на их сознание и волю религиозных исламских ритуалов, молитвенных песнопений, боевого хороводного танца-«зикра».

Для чеченских боевиков становится характерно:

• апатичное поведение с приступами немотивированной жестокости («холодной» либо яростной);

• вспышки «священной» злобы (маниакальной агрессии), поощряемой фундаментальным Исламом;

• инверсия («переворачивание») депрессии и поведение, характерное для трикстеров (ритуальных шутов), с ерническим (самоуничижительным и злым) смехом;

• интеллектуальное упрощение, временная дебильность (поглу-пение), возможно, вследствие примирения с неизбежной своей смертью, с отрешенностью от жизни и «вручением себя Аллаху»;

• психологическая депрессия нередко отягчается мыслями о самоубийстве; у исламских боевиков с депрессивной дебильностью эти мысли легко превратить в стремление к боевому самоубийству «в борьбе за веру». При этом уныние инвертируется (переворачивается) в радостное ощущение своей причастности к «высшим силам», и человеке экстазе идет на смерть, боясь возврата к мукам депрессии.

Чеченцы-боевики, страдающие военной депрессией с указанной выше симптоматикой, возвратившись в мирные села или в лагеря беженцев, как правило, не могут полноценно включиться в трудную жизнь своей семьи. Вернувшиеся боевики конфронтируют с женщинами (не могут понять или принять их новой лидирующей роли) и с невоевавши-ми мужчинами. Это усиливает невротизированность и депрессивность вернувшихся с войны чеченцев и еще больше нарушает шаткое семейное равновесие.

Все указанные кризисные явления в семейном звене чеченского социума могут перерасти в катастрофическую трансформацию чеченского этноса с широким спектром нежелательных последствий.


Беглецы в Ингушетии и Центральной Европе

Всякий лагерь, и лагерь беженцев, это всегда концлагерь со скованной жизнью. К ней не привыкнуть, хоть она сытая и безопасная, она-временная. Лагерь психически давит бездельем и прилюдно стью жизни, отнятием права на личную тайну интимности. В лагере все людивсе время друг у друга на виду и потому как бы застегнуты на все пуговицы, со строгостью поведения, сдержанностью чувств.

Но в лагере, в концлагере, психическим ответом на насилие и несвободу и на зажатость интимности может стать не только сдержанность эмоций, но и напротив, их раскрытие, а то и разнузданность.

Горцам-чеченцам традиционно свойственно, в частности, сдержанность проявлений их сильнейшей любви к детям. Отец не будет, особенно при гостях, ласкать ребенка, не обнимет, не посадит его на колени.

В лагерях беженцев любовь к детям стала несдерживаемой, не скрытой, разорвав предписания адатов, горских законов. Детей на руках чеченцев-отцов, льнущих к ним, сидящих на коленях, я видел и в лагерях Ингушетии, и в Польше.

В Европе, более того, возник надлом мужской психики горцев. Один чеченец мне сказал: «Здесь будто бы умерли». А другой добавил: «Хорошо, как после смерти». Чужбина для горцев - это позор изгнания и выбор постыдно легкого пути.

Поэт Борис Чичибабин писал:

Не веря кровному завету,

что так нельзя, Ушли бродить по белу свету

мои друзья.

Пусть будут счастливы - по мне, хоть в любой дали, Но всем живым нельзя уехать

с живой земли. С той, чья судьба еще не стерта

в ночах стыда. А если с мертвой, то на черта

и жить тоща?

Чеченцам вЕвропе мучительней, чем в Ингушетии, где родина близка, не перерезана еще пуповина, связывающая с ней. У чеченцев в Европе стыд предательства, как психологический комплекс, менее выражен, но глубже заложен, чем у беглецов в Ингушетии. Беженцам хочется видеть себя жертвой, но не инициаторами миграции, а это противоречит

адатам, по которым чеченец всегда Победитель и никогда не станет Жертвой.

Адаты - и опора, и обуза чеченцев. Сохраняя их этничность, адаты не должны мешать адаптации к европейской жизни. Но что происходит с адатами, дегенирируются ли они, консервируются ли, погребенные в мертвых ритуалах или модернизируются? Чеченцам, особенно молодым, всегдабыла свойственна бравада, сокрытие тягостных переживаний, особенно, когда на горца обращен чужой взгляд. Но сейчас и в Ингушетии, и в Европе нередки чеченцы, жалующиеся на теперешнюю жизнь, проклинающие российское прошлое. Что это - детскость горского фрондерства сменяется трезвой (европейской) взрослостью? Или же, наоборот, под ее защитой чеченцы, как дети, ищут понимания и жалости к себе?

Адаптироваться, привыкать к Европе, к лагерю беженцев вырвавшимся из Чечни, непросто. Здешнее благополучие создало два сильных противоположных чувства- радость, почти счастье, благодаря безопасности, и тому, что, оказывается, где-то может быть нормальная человеческая жизнь. Но мучительно проснулась вдруг память об ужасах войны. Лагерные старожилы говорили: «Такое бывает у всех прибывающих». Недели через две двойственность чувств проходит. Но радуются лагерной безопасности вновь прибывшие недолго. Еще через месяц-два наваливается тоска по дому, чувство безнадежности при мыслях о возвращении в Чечню и страх за родных, оставшихся там.

Проститутки войны

Приобретение чеченками свободы и власти, несвойстве нных обычаям, может быть пагубным для их морали. В чеченском народе к каждой женщине относятся с благоговением, почтением. Она, можно сказать, наделена святостью в глазах мужчин и детей.

После любой войны в разрушенной стране, в обнищавшем народе признаком разрухи становится проституция. Но дикой и безобразной выглядит она в Чечне.

Верно говорят, что голод в военное время гонит женщин на сексуальный промысел. Но есть еще и то, что влечет их к грубой страстности чужого мужчины. Это утрата веры в свое женское счастье. На войне убит ее любимый или еще не найденный. Жизнь ждет своего продолжения. Смерти и горести, как это ни парадоксально, зажигают сексуальную страсть, требуя от женщины быть родительницей и утешительницей. На уродстве военного убийства произрастает уродство плотской любви без семьи, без зачатия, без рождения потомства.


Строгость Ислама и горских обычаев уберегают чеченок от проституции. В большинстве они становятся защитницами рода, воительницами.

Велико было моеизумление перед стайкой размалеванных чеченских девиц, когда я увидел их на центральной улице города Грозного еще в 1996 году, тогда шла первая «чеченская война». Юбочки, не прикрывшие трусиков, блестящие сапожки на не очень стройных ногах, алые пятна губ, сигареты. Смеются между собой, но все смотрят по сторонам.

-Проститутки.

- Но как им позволяют чеченцы?

Оказалось, тогда уже были сутенеры-чеченцы. Местные, с которыми я шел, показали мне охрану этих девиц -парней с автоматами, прохлаждающихся невдалеке.

Тогда сексуальный промысел чеченок «обслуживал» чужих мужчин: российских солдат, приезжих торгашей, мелких авантюристов, стекавшихся в Чечню на кровь и наживу. На «первой чеченской» проституция - как на каждой войне. В глазах чеченцев она, хотя и нарушала их мораль, была «костью», брошенной на «обгладывание» врагам.

После окончания боевых действий наступившее в Чечне засилье ваххабитов исключало там какие-либо нарушения строгостей исламской морали, а проституцию - и подавно.

Во время второй «чеченской войны» проститутки-чеченки возникли в лагерях чеченских беженцев. Это было не просто разрушение устоев горской морали, но и социально-семейных основ чеченской нации. Поправшие стыд чеченки и лишившиеся достоинства чеченцы дико нарушали вековые горские законы о неприкосновенности женской чести, о наказании смертью за прелюбодеяние. Это свидетельство того, что чеченский этнос утрачивал свое лицо и был на грани распада.

Кризис нации

1. Свойственная чеченцам постоянная бодрость, стойкость, активность начали угасать во время второй «чеченской войны». Стали заметны угнетенность, апатия, всегда считавшиеся постыдными. Безысходность войны, страх смерти поселяли чувство безнадежной усталости в душах чеченцев. Очень многие из них бежали от войны, бросая все: дома, пашни, скот, в городах- квартиры

2. Возникало массовое отчуждение от своей кровной земли, от Родины, от Чечни. Прошел слух, что появились старики-эвлии (волхвы-предсказатели), которые сказали, что земля Чечни проклята, на ней не будет

жизни чеченам. Что надо бежать с нее, бросая семейные усадьбы, могильники предков, родовые башни.

3. Сплачивавшие раньше чеченцев непреложные законы обычаев (адаты) переставали действовать из-за того, что «горская жизнь», для которой адаты возникли в веках, сменялась «военной жизнью».

Особенно значимым стало «обрушение» закона о кровной мести-наказания за пролитую чеченцем кровь другого чеченца. Слишком много на второй «чеченской войне» было кровавых «разборок» между чеченцами, слишком много они убивали друг друга, чтобы можно было согласно адатам мстить, и не перебить людям из одних тейпов (родов) людей из других тейпов. Перед такой опасностью (ее не было последних лет двести, а может быть и больше) адаты стали беспомощными и бесполезными. Закон кровной мести перестал сдерживать убийства и бандитизм внутри чеченской нации.

Как следствие этого ослабевало действие других адатов, колебались основы чеченского общественного представления о «мироздании».

4.   Важной причиной этого стало внедрение в Чечню ваххабизма-фундаментального Ислама (правильнее сказать - экстремального и безграмотного мусульманства).

Если на первую «чеченскую войну» зарубежные исламисты прислали лишь своих «наблюдателей»- мусульманский отряд численностью около двухсот человек, который почти не принимал участия в боях с российской армией, то между первой и второй войнами фундаменталисты Ислама развернули в Чечне интенсивную исламизацию населения.

Вторая «чеченская война» началась и первоначально шла под знаменами Шариата. Однако фундаментальный Ислам во многом не соответствует законам гор - адатам и существенно нарушает, искажает жизнь чеченцев. Из-за этого в ходе второй войны чеченцы все более отчуждались от наемников-ваххабитов. Многие чеченцы возненавидели ваххабитов.

Али Закаев, старший брат одного из чеченских лидеров, еще в ноябре 1999 года говорил мне: «Сейчас мы вместе с ваххабистами воюем против русских. Как бы не закончилась война, после нее мы вырежем всех ваххабистов!»

Очевидно, что ваххабиты, воспользовавшись войной, ослабляли действие адатов, цементирующих чеченскую нацию, специально разрушали, растляли чеченский этнос, чтобы со временем вобрать, всосать его в исламскую Умму, вернее в ее экстремистское крыло.

5. Жестокие особенности второй «чеченской войны»: отсутствие «контактных» боев и так называемые «зачистки» привели к нарушению «семейных ролей» мужчин и женщин - чеченцев, то есть к очень соци-


ально опасному явлению- гендерному кризису (см. стр. 64-65). Это ослабляет не только семьи, тейпы, но и нацию.

6. С приходом к власти Д Дудаева в Чеченской республике было почти прекращено школьное обучение детей. Это прекратило современное образование и культурное развитие чеченской нации. Война прервала нормальную передачу национальных культурных традиций из поколения в поколение и стала подтачивать, разрушать этническую цельность чеченцев. Кризис их национальности нарастал.

7. Очень многие чеченцы сейчас не верят, не надеются, что их этнос сохранится Такие сомнения - болезненный результат военного посттравматического стресса.

Можно быть уверенными в том, что Чечня возродится и как государство в составе России, и как благополучная Родина-земля достойного чеченского народа

Заметим, что российские солдаты на «чеченских войнах» не только взрослеют, но еще и приобретают многие лучшие черты горского характера.

Вместо заключения

Если Вы прочли эту книгу, то «Заключение» Вам не нужно. Вы сами его уже сделали. Если же Вы из тех людей, кто как Александр Македонский, заглядывает в конец книги и решает читать ли ее, то для Вас - несколько строк.

Чтобы читателю по-своему понять эту книгу, ее надо прочесть. Не обязательно читать подряд, сначала. Начать чтение можно с любой главы. Даже с любого небольшого раздела. Выберите «свою проблему» по оглавлению и, если перед Вашим взором окажутся грустные страницы, то обязательно поищите в книге то, что укрепит Вашу бодрость. Оно здесь есть. Когда автор писал про «стресс войны», он знал, что полнокровная, яркая жизнь есть и на войне, и в мирных городах, селах. А там, где жизнь, там и радо сть. Печали и горести данынам, чтобы оттенять радости и чувствовать - мы имеем право на счастье.

Некоторые фрагменты книги Л.А. Китаева-Смыка «Стресс войны» публиковались им раньше в журналах «Архетип» (1996, № 2), «Милленниум» (2001, №№ 2-3, 11), в газетах «Московский комсомолец» (1996, 10 окт), «Ульяновскаяправда» (2001,15-16 авг, 10-11 окт), атак-же прочитаны по радио «Маяк», «Свобода», «Эхо Москвы».


Научное издание

КИТАЕВ-СМЫК Леонид Александрович

Стресс войны

Фронтовые наблюдения врача-психолога

Подписано в печать 15.11.2001. Бум. офсетная № 1. Формат 60х84 1/16. Усл.печ. л. 5,392.

Печать офсетная. Тираж 1000. Заказ №_______.

Российский институт культурологии

109072, Москва, Берсеньевкаянабережная, 20.

Лицензия на издательскую деятельность ИД № 00452 от 15.11.99.

Отпечатано в Производственно-издательском комбинате ВИНИТИ,

140010, Люберцы Московской области, Октябрьский проспект, 403,

телефон 554-21-86